Но остановиться в Смоленске — значит продлить тяжелую, изматывающую войну с Россией как минимум еще на один год… После недолгого раздумья Наполеон решил продолжить кампанию. «Вынудить русских к сражению и продиктовать мир — это единственный безопасный путь из оставшихся в настоящее время», — так прокомментировал решение императора участвовавший в русском походе Жомини{513}.
26 августа 1812 г. в 108 верстах от Москвы разыгралось необыкновенное по своей ожесточенности и проявленной обеими сторонами воле к победе генеральное сражение, на которое Наполеон возлагал большие надежды. «Он (Наполеон), — вспоминал адъютант императора, граф Филипп де Сегюр, — чувствовал, что войску необходим отдых, какой бы то ни было, и оно может найти его или в смерти или в победе, ибо Наполеон сам довел его до неотступной потребности победить, и необходимо было добиться триумфа той или иной ценою»{514}.
В Бородинском сражении корпус Нея вместе с корпусами Даву, Жюно, кавалерией Мюрата в течение семи часов подряд яростно атакует Семеновские флеши и батарею Раевского. «Страшная артиллерийская канонада, — вспоминал Коленкур, — изрыгала смерть повсюду; русская пехота делала новые усилия, чтобы отбить потерянную территорию. Большой редут обстреливал наш центр адским огнем. Маршал Ней и вице-король[177] тщетно вели комбинированные атаки для захвата этого редута; атаки были отражены. Двинувшись вторично в атаку, они достигли не большей удачи, и Ней даже несколько отступил»{515}.
Наполеон на Бородинских высотах
В тот момент, когда, по мнению Нея, бой достиг кульминации, он через своих адъютантов настойчиво требует у Наполеона бросить гвардию в огонь. В этом он находит полную поддержку Мюрата, отправившего к императору генерала Бельяра. В ответ на просьбы и требования маршалов Наполеон отвечает, «что еще ничто не определилось и что, прежде чем пустить в дело резервы, он хочет хорошенько уяснить себе свой шахматный ход». По свидетельству Сегюра, «Бельяр в недоумении вернулся к королю[178] и доложил ему о невозможности получить подмогу от императора. По его словам, Наполеон находился все на том же месте[179] со страдальческим и убитым видом, с расстроенным лицом, с унылым взглядом, отдавая приказания вялым голосом посреди ужасного грохота войны, который, казалось, был ему уже чужд. Когда эти слова передали Нею, то он, под влиянием своего пылкого и безудержного нрава выйдя из себя, гневно воскликнул: «Что же, мы пришли сюда для того, чтобы посмотреть на поле сражения? Что делает император позади армии? Чего он там дождется, кроме поражения? Уж если он больше не полководец и не воюет сам, а желает повсюду разыгрывать императора, пусть он убирается в Тюильрийский дворец и предоставит Нам самим команду!»{516}
Наполеон благоразумно делает вид, что ему ничего не известно о выходке Нея. Напротив, на следующий день после Бородинского сражения, которое он объявил своей победой, император называет герцога Эльхингенского человеком, сыгравшим решающую роль в этой битве, и жалует ему очередной титул — князя Московского[180].
Во время отступления из России после пожара Москвы, «ничейного» сражения при Малоярославце Ней со своим корпусом идет в арьергарде Великой армии. Несмотря на катастрофическое падение дисциплины в войсках, общую деморализацию, связанную с отступлением, князю Московскому удается организовать более или менее боеспособный арьергард из примерно 10 тыс. человек. Правда, из этих 10 тыс. солдат к моменту, когда части Великой армии дошли до Смоленска (9 ноября 1812 г.), добралось не больше 7 тыс. (по другим сведениями — не более 6 тыс.) человек{517}. При этом арьергард потерял половину своей артиллерии и почти всю кавалерию, из остатков которой был сформирован специальный отряд для вестовой службы. «На этом отступлении (из России), — рассказывал Жюно[181], — маршал Ней был тем же, чем был он во время отступления из Португалии: последний в виду неприятеля, он выставлял себя для защиты, для покровительства жизни каждого солдата, оживлял погибшее мужество твердыми словами, и один значил больше, нежели десять батальонов…»{518}.
Неподалеку от Смоленска, близ Красного, корпус Нея, в котором насчитывалось где-то 6 тыс. человек, был окружен тридцатитысячной русской армией. Это произошло 17 ноября 1812 г. По словам русского участника битвы при Красном М. М. Петрова, «пушки не имел он (Ней) ни одной и лошадей только около сотни верховых и вьючных. При маршале было до 20 генералов и многие сотни штаб- и обер-офицеров разных корпусов штабов и штабов генерального военного правления… приставших к Нею в чаянии сыскать спасение свое в его удальстве, и не ошиблись»{519}. Командовавшие русскими войсками генерал М. А. Милорадович и донской атаман М. И. Платов не сомневались в победе. Они даже отправили к Нею парламентера с предложением сложить оружие. Герцог Эльхингенский с негодованием отверг это предложение: «Маршал Франции никогда не сдается!»{520} Собрав своих солдат в колонны, Ней отважно повел их прямо на пушки неприятеля, заставив русских отступить. «Товарищи, — подбадривал он павших было духом солдат 3-го корпуса, — время пришло: вперед! они — наши!»{521} Остаткам арьергарда, «3000 отчаянных пехотинцев… под личным командованием наилучшего и отважнейшего из славных маршалов Наполеона»{522} удалось вырваться из окружения. Однако это еще не означало спасения. Впереди отступавшего отряда Нея был Днепр… «Беспрепятственно дошедши до селения Сырокоренья, — пишет Ермолов, — решился он (Ней) на отчаянное предприятие: перейти Днепр по льду. Недостаточно сильны были морозы, и лед гнулся под ногами… Ней пустился, сопровождаемый до полуторы тысяч человек; за ним вели верховую, его единственную лошадь»{523}.
Слышавший доносящуюся с востока канонаду Наполеон говорил окружавшим его людям: «У меня в Тюильри, в моих подвалах, триста миллионов франков; я их охотно отдал бы для того, чтобы спасти маршала Нея»{524}. 21 ноября 1812 г., после беспримерного боя под Красным и еще более удивительного отступления Ней явился к Наполеону в Оршу, приведя с собой 900 человек. Это было все, что осталось от третьего корпуса Великой армии… Именно тогда, 21 ноября, Наполеон назвал Нея «les Brave des Braves» («храбрейшим из храбрых»){525}.
Маршал Ней в 1812 году
Во время последующего отступления Ней вновь командует тем, что, разумеется, теперь очень условно можно называть арьергардом. Он отважно сражается на берегах реки Березины в конце ноября, а в середине декабря последним из Великой армии переходит Неман близ Ковно. Как выразился секретарь императора Клод-Франсуа Меневаль, «Ней — герой этого отступления, командуя слабым арьергардом, с ружьем в руках, как простой солдат, проложил себе путь через мост у Ковно и последним покинул эту негостеприимную землю»{526}.
15 декабря 1812 г. в ресторан небольшого немецкого городка Гумбинен, «где обедали французские старшие офицеры, вошел бродяга в рваной одежде, со спутанными волосами, с бородой, закрывшей лицо, грязный, страшный, и, прежде чем его успели выбросить на мостовую, подняв руку, громогласно заявил: «Не торопитесь! Вы не узнаете меня, господа? Я — арьергард «великой армии». Я — Мишель Ней!»{527}
181
Жюно Жан Андош (1771–1813), французский генерал, герцог д’Абрантес. В качестве адъютанта Бонапарта находился при нем во время походов в Италию и Египет. Командовал армейским корпусом в Испании и России. После поражения при Валутиной горе (близ Смоленска) в войне 1812 г. Наполеон отстранил Жюно от командования, после чего он сошел с ума.