Перед ней встал образ древней богини, распластанной под этим миром, молящей о смерти. Тело ее гниет заживо, кожа вся в язвах, а в них – тлеет огонь, изрыгающий черные искры. Это кошмарное зрелище обратило возлюбленного богини в бегство, но стоило ему повернуться и кинуться прочь, как она тут же вскочила и в ярости бросилась следом – вся ее любовь обратилась в жгучую ненависть[43]. Женская страсть способна в мгновение ока обернуться неистовым желанием отомстить – одержимостью, которая въедается в кровь и словно река течет из поколения в поколение.
По щеке Миэко скатилась слезинка, такая крохотная, что Ясуко даже не заметила ее. Но в этой соленой капельке воплотилась вся невысказанная боль.
Микамэ и Ибуки сидели лицом к лицу в маленькой комнатке на седьмом этаже того самого отеля. На сей раз обивка мебели и ковровое покрытие оказались бледно-зелеными, но вовсе не в честь наступающей весны; просто каждый этаж гостиницы был отмечен собственным, особым цветом.
Щеки Ибуки ввалились пуще прежнего, иссохшие веки нависли над глазами, тонкие пальцы цвета слоновой кости окончательно превратились в корявые побеги бамбука. Весь его облик резко контрастировал с цветущим видом упитанного Микамэ.
– Да ты хоть замечаешь, что совсем усох? Прямо как Цяо Шэн из китайской истории о привидениях. – Микамэ потягивал пиво, закусывая присланными из ресторана бутербродами. Это саркастическое замечание прозвучало, вопреки его желанию, слишком язвительно. И лишь во взгляде горел привычный огонек беспокойства.
Ибуки развалился на софе у стены, скрестив ноги.
– Издеваешься? – сухо рассмеялся он, сморщил свой орлиный нос и прикурил сигарету. Ни к пиву, ни к бутербродам даже не притронулся.
– Похоже, твои изыскания в области одержимости возымели обратный ход и ударили по своему исследователю.
– И все потому, что у меня жена идиотка. – В голосе Ибуки слышались обычные холодные, язвительные нотки. – Впрочем, разумная женщина так же нелепа, как бумажный цветок на проволоке. Ну почему она старается изобличить всех и вся в мире, о котором даже понятия не имеет? Что бы ни происходило между мной и Ясуко, я же не выставлял это напоказ перед своей женой. Но после того как она пошла к этому детективу – надо же на такую глупость сподобиться! – а потом стала тыкать мне в лицо его отчет, что я мог ей ответить? Признаю, что должен извиниться перед тобой. Но и ты должен признать, что осла-то из меня сделали, а не из тебя. Поэтому, пожалуйста, не суди меня слишком строго. – Последние слова его были насквозь пропитаны самоуничижением.
Доклад нанятого Садако детектива о происходящем в доме Тогано таил для Ибуки несколько сюрпризов, но новость о беременности Харумэ просто ошеломила его – сердце словно ледяная рука сжала. Об умственной неполноценности Харумэ он тоже не подозревал, Ясуко никогда о ее здоровье не упоминала. Это объясняло не только обращение с Харумэ в детстве, но и то, что Миэко и Ясуко изо всех сил скрывали девушку от посторонних.
В комнате пристройки Ибуки провел не одну ночь и был абсолютно уверен, что по крайней мере дважды занимался любовью с Харумэ. Доказательство тому – алый след помады на его груди, который так рассмешил дочку. В тот самый миг, когда Садако протянула ему зеркало и ткнула в это пятно, у него от страха волосы на голове зашевелились. В ту ночь Ясуко была не накрашена (в этом он был абсолютно убежден), выходит, в какой-то момент он действительно сжимал в объятиях другую женщину, наивно полагая, что это Ясуко. Легко догадаться, что женщиной той была Харумэ. Но он даже представить не мог, зачем Ясуко понадобилось привести в спальню другую и так ловко подменить ею себя.
Ибуки собирался спросить об этом напрямую, но всякий раз во время их встреч Ясуко, словно шелком, окутывала его атмосферой изысканной нежности, и он был настолько счастлив просто побыть с ней, что не мог решиться нарушить эту гармонию своим грубым, бестактным вопросом. За это время он мог бы разузнать что-нибудь о ней, постараться постичь ее внутренний мир, но ему отчего-то было все равно. Оставаясь наедине с Ясуко, он испытывал такой экстаз, что реальный мир переставал для него существовать. Ничего удивительного, что Микамэ сравнивал его с Цяо Шэном – юнцом из «Пеонового фонаря», которого соблазнила мертвая красотка. «Может, Ясуко и не дух возрожденной к жизни покойницы, но она точно ведьма», – думал Ибуки.
43
Имеется в виду миф о Идзанаки и Идзанами – первых антропоморфных богах, создателях Японских островов. Согласно мифу, богиня Идзанами умирает, рожая бога огня, который опалил ей лоно, и удаляется в страну мертвых. Муж, Идзанаки, отправляется за ней, но, после многих злоключений, бежит из подземного царства и расторгает брак с Идзанами.