Напомню хотя бы образ молодого фольклориста-этнографа, который выведен Некрасовым в поэме «Кому на Руси жить хорошо» под именем Павлуши Веретенникова. В его лице Некрасовым представлен один из тех народолюбцев (типичных для молодежи шестидесятых и семидесятых годов), которые с такой страстной пытливостью изучали тогда народную жизнь.
Между тем в первоначальном черновике мы читаем:
Но, конечно, Веретенников не мог быть лакеем; Некрасов тотчас же изменил последнюю строчку:
Но и этот образ оказался в разладе с общей идеей поэмы. Тогда Некрасов попытался изобразить Веретенникова какою-то неопределенною, но тоже малопочтенною личностью:
Но и «строкулист» было не то, — хотя бы уже потому, что это не общерусское, а жаргонное слово. Подобных слов Некрасов почти всегда избегал.
В следующем варианте он попытался заменить «строкулиста» — «молодцом» (в смысле «какой-то субъект»):
Но и этот образ был также далек от той роли, которую ему предназначил в поэме Некрасов. Поэт неослабно продолжал свои поиски, и в дальнейших его строках мы читаем:
И лишь после всех этих пяти вариантов Некрасову окончательно стало ясно, что нужно изобразить его барином:
...Сидел тут барин тихонький...
...Сидел тут барин добренький...
...Сидел тут барин Рыбников...
Этот образ и утвердился в сознании Некрасова: «барин», с глубоким участием изучающий народные нравы.
...Сказал тот барин тихонький...
...Сказал тот барин Рыбников...
...Сказал тот барин Хлебников...
...Сказал им Веретенников...
(Рыбников — знаменитый этнограф, незадолго до того обнародовавший свои сборники олонецких песен.)
Тут же наметилась и наружность этого московского «баринка», жаждущего слиться с народом:
деталь, подчеркивающая его сходство с таким же «баринком» Павлом Якушкиным, прославившимся своим хождением в народ. Как известно, Павел Якушкин был столбовым дворянином, посвятившим всю свою жизнь изучению крестьянского быта. Во время своих странствий он заболел натуральною оспою, и поэтому лицо у него действительно было «корявое». Впрочем, эта деталь тотчас же устраняется, и из всех предыдущих стихов окончательно выкристаллизовывается такое двустишие:
Это двустишие и входит в окончательный текст.
Вышеприведенные варианты очень ясно показывают, что Некрасов, подобно Пушкину, лучше всего постигал свой сюжет уже с пером в руке, во время работы над рукописью.
Подлинная правда — типическая — часто открывалась ему лишь после того, как перед ним возникали ряды сменяющихся полуправд и неправд. Конечно, это бывало не только с Некрасовым. Толстовец Г. А. Русанов приводит следующий разговор со Львом Толстым:
«— Говорят, что вы очень жестоко поступили с Анной Карениной, заставив ее умереть под вагоном, что не могла же она всю жизнь сидеть с «этой кислятиной», Алексеем Александровичем.
Толстой улыбнулся.
— Это мнение, — сказал он, — напоминает мне случай, бывший с Пушкиным. Однажды он сказал кому-то из своих приятелей: «Представь, какую штуку удрала со мной моя Татьяна. Она — замуж вышла. Этого я никак не ожидал от нее». То же самое я могу сказать и про Анну Каренину. Вообще герои и героини мои делают... то, что должны делать в действительной жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне хочется».[218]
Здесь можно вспомнить слова Теккерея: «Я был крайне удивлен замечаниями, которые делались некоторыми из моих героев. Казалось, какая-то невидимая сила двигала моим пером. Действующее лицо говорит что-нибудь или делает, а я задаю себе вопрос: «Как он, черт возьми, додумался до этого?»
218
Н. Апостолов, Живой Толстой, изд. Толстовского музея, М. 1928, стр. 229—230 (цитирую по книге Б. Бурсова «Вопросы реализма в эстетике революционных демократов», М. 1953, стр. 323).