Это признание вполне подтверждается творческим опытом советских писателей. В беседе со студентами Литературного института имени Горького А. А. Фадеев сказал:
«Логика развития образов в типичных обстоятельствах изменяет, а иногда и ломает предварительные замыслы. По ходу работы приходится отбрасывать некоторые старые свои представления, некоторые вещи строить по-новому».
Фадеев указывал, что, по его первоначальному замыслу, один из героев романа «Разгром» должен был покончить самоубийством, другой — остаться эпизодической, «десятистепенной фигурой», но «логика образов в типичных обстоятельствах» оказалась сильнее первоначальных намерений автора.
«Когда такое происходит, — сообщает А. Фадеев, — вначале удивляешься этому, даже сопротивляешься, пока не поймешь сам: это герой меня поправляет»[219] (курсив мой. — К. Ч.).
Приводя подобные признания художников слова, иные критики видели здесь доказательство, что творческий процесс бессознателен. Между тем, как справедливо говорит Б. И. Бурсов, приводимые факты «доказывают как раз обратное: жизнь поправляет художника, но это происходит потому, что художник стремится познать и познает жизнь, что он руководствуется при этом своим разумом, а не инстинктом».[220]
Эти слова, подтверждаемые признаниями мастеров литературного дела, вполне применимы к Некрасову, который во время писания стихов то и дело изменял своему первоначальному замыслу.
Даже возраст своих персонажей он устанавливал лишь в процессе работы: о 38-летней крестьянке Матрене Корчагиной (в поэме «Кому на Руси жить хорошо») он в одном из первоначальных черновиков написал:
Потом:
В «Горе старого Наума» то же самое: «Науму сорок третий год», «Науму с лишком пятьдесят» и т. д. (II, 601, 385).
Впрочем, эти искания типической правды относятся у него не только к годам, но и ко всевозможным числительным.
В «Извозчике» в первоначальном варианте:
Но даже с трехрублевкой было трудно расстаться скаредному выжиге-купцу, и потому в окончательном тексте читаем:
В первоначальных набросках Некрасова встречались не только такие образы, которые были далеки от типического, но прямо противоположные ему. Как известно, в окончательном тексте его стихов «Эй, Иван!» помещику не удалось сдать своего Ивана в солдаты:
Но в одном из первоначальных набросков читаем:
В окончательном тексте Ванька — неисправимый воришка. А в первоначальном варианте он на некоторое время совсем перестает воровать и лишь тогда возвращается к былому пороку, когда хозяин без всякой причины наделяет его кличкою вора:
220
Б. И. Бурсов, Вопросы реализма в эстетике революционных демократов, М. 1953, стр. 268.
222
См. рукопись «Крестьянки» в рукописном отделении Института русской литературы Академии наук СССР.
223
В I томе Полного собрания сочинений и писем Н. А. Не¬красова (М. 1948) неверно прочтена последняя строка (стр. 461).
224
В другом варианте Ваньке удается уйти от солдатчины, но лишь после того, как он отрубил себе пальцы:
Да надуешь ли Ивана?
Улизнул в сарай,
Отхватил два пальца спьяна —
Ну, теперь сдавай!
(II, 582)