«Так я ехала 15 дней, — то пела, то читала стихи... Кибитка была закрыта».[194]
Поэтому в окончательной редакции этот отрывок читается так:
Вот и еще пример того, как под влиянием стиля «Записок» Некрасов на первых порах наполнял первоначальную рукопись мелкими обыденными фактами, уводящими прочь от типического:
Конечно, он уничтожил эту мелкобытовую деталь и заменил ее такими строками:
Близко следуя за стилем «Записок», он хотел было ввести даже такой, например, эпизод:
Потом вместо этих лишенных всякого пафоса строк написал:
На каждой странице он побеждал в себе поэта-бытовика и вырабатывал стиль, присущий поэту-эпику.
Так боролся он со своим материалом, преодолевая в нем те элементы, которые оказались непригодны для типологии образов и обстоятельств, связанных с ними.
Ознакомившись с рукописью «Русских женщин», сын декабриста Волконского указал Некрасову, что на самом-то деле Волконская встретилась с мужем не в глубине подземелья, а в здании тюрьмы, и настаивал на соответствующей переработке стихов. Но Некрасов отказался удовлетворить его просьбу. По словам сына Волконского, поэт возразил ему так: «Не все ли вам равно, с кем встретилась там княгиня: с мужем ли или с дядею Давыдовым; оба они работали под землею, а эта встреча у меня так красиво выходит!».[196]
Некрасов хорошо понимал, что художественная правда имеет свои законы и далеко не всегда совпадает с правдой мелких житейских случайностей.
Опасение, как бы не измельчить свою тему, не загромоздить ее дробными бытовыми деталями, сказывалось также в той части поэмы, которая посвящена Трубецкой. Например, в знаменитой сцене, воспроизводящей разговор Трубецкой с губернатором, губернатор первоначально говорил декабристке:
По всей вероятности, эта мелкая бытовая подробность заимствована Некрасовым из записок декабриста А. Е. Розена.
«Странным показалось бы, — писал декабрист, — если бы я вздумал подробно описать, как они сами стирали белье».[197]
Но так как наряду с теми ужасами, с теми физическими и душевными пытками, которые изображаются на той же странице поэмы, стирка белья не могла показаться слишком уж тяжелым несчастьем (особенно демократическим читателям семидесятых годов) и так как эта житейская мелочь нарушала тот высокопатетический стиль, который выдержан во всем диалоге Трубецкой с губернатором, Некрасов и следа не оставил от этих первоначальных стихов.
Мы видели, что Некрасову на всем протяжении работы над рукописью приходилось то и дело исключать из своих черновиков бытовые подробности, заимствованные им из записок М. Н. Волконской (и отчасти Розена). Но не только эти подробности мешали ему. В его черновиках отражалась также и неустанная борьба с собственными ошибками в деле типизации образов.
В первоначальном варианте «Княгини М. Н. Волконской» были, например, такие слова, вложенные в уста героини:
и нужно ли говорить, что эта лексика была на втором же этапе работы бесследно уничтожена автором.
Такая же участь постигла и восклицание другой декабристки, относившееся к придворным красавицам:
195
В отделе рукописей Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина (в дальнейшем обозначаемой ЛБ) шифр этой рукописи — М. 5744. В третьем томе «Полного собрания сочинений и писем Н. А. Некрасова» (М. 1949) неверно указан ранний вариант последней строки: «По грязи пришлось мне тащиться» (стр. 434).
196
В. Е. Евгеньев-Максимов, Некрасов как человек, журналист и поэт, Л. 1928, стр. 328; см. также III, 590.
197
«Записки декабриста» (без имени автора), Лейпциг, 1870, стр. 227 (ср. барон А. Е. Розен, Записки декабриста, СПб. 1907, стр. 153).
198
В кн. Н. А. Некрасов, Полн. собр. соч. и писем, т. III, М. 1949, стр. 430. Первая из этих строк заменена точками. Я восстанавливаю ее по копии П. А. Ефремова, с которой познакомился лишь в более позднее время.