и проч.{425}
Так, по большей части, мотивы пушкинских стихотворений даны ему были самой жизнью и действительностию[220]
Глава XXI
«Литературная газета»: «Литературная газета» и участие в ней Пушкина. – Цель издания. – Эпиграмма на современную критику «Глухой глухого звал к суду…». – Мнение Пушкина о «Юрии Милославском», драматической сцене Фонвизина, «Записках» Самсона и Видока. – Отдельные заметки там же. – Значение критических статей Пушкина. – Противодействие современных журналов направлению газеты. – Мысль Пушкина о необходимости возражать на всякую брань. – Значение полемических статей Пушкина, псевдоним Феофилакта Косичкина. – Стихотворение «Вельможе» (к кн. Н.Б. Юсупову), значение этой пьесы и суждение о ней публики, «Телеграфа» и «Славянина».
К началу 1830 года и к петербургской жизни относится деятельное участие Пушкина в основании «Литературной газеты», предпринятом Дельвигом. Появление этой газеты, совпадающее с прекращением журнала «Московский вестник»{426}, объясняется потребностию нового органа для литературной деятельности Пушкина и друзей его, что подтвердила и сама редакция в одном из своих №№, сказав прямо, что газета издается для тех литераторов, которые не могут участвовать ни в одном из петербургских и московских журналов{427}. Основная мысль ее вернее выражена в рукописной заметке Пушкина{428}, где он изъясняет право публики требовать уже от известных писателей (Жуковского, Баратынского. князя Вяземского и друг.) оценки произведений литературного мира. Кроме прямой пользы молодым талантам, они по мнению Пушкина, могли бы вырвать критику из рук судей, положивших в основание своему призванию только собственный произвол и личные отношения к писателям. Состояние критики в его время он объяснял следующей довольно забавной эпиграммой, похожей, впрочем, на известную шутку Пелиссона «Leg trois sourds»[221]:
Подавая сам пример наставлению, Пушкин высказал свое мнение о «Юрии Милославском», романе покойного М.Н. Загоскина («Литерат<урная> газета», 1830, № 5); написай замечание о новооткрытой тогда драматической сцене из Фонвизина («Литерат<урная> газета», 1830 год, № 7){430}; с восторгом приветствовал появление «Илиады», в переводе Гнедича («Литер<атурная> газета», 1830 год, №№ 2 и 12){431} и, наконец, уже прозревая безобразные произведения французской словесности 30-х годов, не замедлившие появиться, встретил резким, энергическим осуждением два журнальных парижских объявления о выходе «Записок» Самсона и «Записок» Видока («Литер<атурная> газета» 1830 года, №№ 5 и 10){432}, Кроме всего этого, много отдельных заметок, метких, исполненных остроумия, было помещено на листках новой газеты, но мы уже не можем указать их читателям. Они не были им подписаны и не сохранились, к сожалению, в рукописях поэта; а заверения и свидетельства его друзей, как предания словесные, не придают делу той юридической достоверности, которая необходима для определения литературной собственности. Статьи Пушкина чрезвычайно важны в биографическом отношении: они носят тот характер уважения к заслугам людей, противодействия личному, произвольному мнению и стремления к образованию общественного вкуса посредством избранных представителей в науке и словесности, какой отражается на всех последующих его суждениях. Направление газеты встретило сильное противодействие в журналах того времени: никто не хотел признавать непогрешительность избранных судей там, где судьей была публика. В увлечении спора подверглась разбору даже и система обозначения периодов старой отечественной словесности нашей именами главных деятелей. Противники «Литературной газеты» отказывали одним именам в праве представительства, а влияние других объясняли совокупным участием многих менее известных лиц{433}. Спор, как всегда бывает, обратился в простую журнальную полемику и, наконец, в намеки и в разбор личностей. К несчастию, вместо молчания, которым следовало бы отвечать на этот новый вид, принятый журнальной критикой, Пушкин полагал, что зло должно быть истреблено его же собственным оружием. «Некоторые писатели, – говорил он, – ввели обыкновение, весьма вредное литературе: не отвечать на критики. Редко кто из них отзовется и подаст голос, и то не за себя. Разве и впрямь они гнушаются своим братом-литератором?.. Если они принадлежат хорошему обществу, как благовоспитанные и порядочные люди, то это статья особая и литературы не касается… Один писатель извинялся тем, что-де с некоторыми людьми неприлично связываться человеку, уважающему себя и общее мнение, что разница-де между спором и дракой, что, наконец, никто-де не вправе требовать, чтоб человек разговаривал с кем не хочет разговаривать. Все это не отговорка. Если уже ты пришел на сходку, то не прогневайся – какова компания, таков и разговор; если шалун швырнет в тебя грязью, то смешно вызывать его биться на шпагах, а не поколотить его просто, а если ты будешь молчать с человеком, который с тобой заговаривает, то это с твоей стороны обида и недостойная гордость…»{434} Со всем тем неосновательность этого мнения и его парадоксальный характер оказались на самом деле. Несмотря на огромную долю остроумия, едкости и ядовитого сарказма, расточенных Пушкиным в эпиграммах, принудивших противников его к молчанию, вся деятельность его на этом поприще разноречит с обыкновенным изяществом его произведений. Сатирические статьи его, как те, которые напечатаны были в «Телескопе» (1831, №№ 13 и 14) под именем Феофилакта Косичкина{435}, не искупают своей веселостью некоторой жесткости в форме и в языке. Спешим, однако ж, оставить весь этот период страсти и увлечения, побуждаемые к тому и хронологическим порядком, которому следуем. Почти с первых номеров «Литературной газеты» Пушкин находился уже в Москве{436}. Нет никакой надобности подтверждать слова наши выписками из самых журналов, начавших это долгое, бесполезное прение: поводов к объяснению убеждений и мыслей тут уж нет, а сказанного достаточно для предостережения будущих писателей от дурного примера, остающегося на страницах истории литературы, как поучение и как заслуженное наказание. В полном разгаре полемики, в 1831 году, Пушкин слышал предостерегательные слова, которые, казалось, произносимы были самой мудростию: «Всякая брань бесчестит того, кто произносит ее, а не того, на кого направлена она. Оружие против нее – презрение. В сатирах Пушкина можно найти ум, но еще более желчи. Для чести его пера, а особенно для чести его рассудка – лучше было бы, если бы остались они в неизвестности»{437}.
425
Стихотворение написано 23 декабря 1829 года. Получив уклончивый ответ на свое сватовство к Н.Н. Гончаровой, поэт 7 января 1830 года обратился с просьбой к генералу Бенкендорфу: «Пока я еще и не женат, и не зачислен на службу, я бы желал совершить путешествие – либо во Франции, либо в Италию. В случае же, если бы это не было мне разрешено, я бы просил милостивого позволения посетить Китай вместе с посольством, которое туда вскоре отправляется» (в подлиннике – по-французски). 17 января Пушкину было передано несогласие Николая I на его просьбу.
426
Издание MB было прекращено в 1830 году; «Литературная газета» начала выходить с 1 января 1830 года (закрыта в июне 1831 года).
429
Стихотворение написано в 1830 году и было приведено Пушкиным в качестве «старинной эпиграммы» в незавершенной статье «Опыт отраженна некоторых нелитературных обвинений».
432
Имеются в виду пушкинский отклик на объявление о выходе «Записок Самсона, парижского палача», в котором поэт критически оценивает современное направление французской литературы, а также заметка о сочинениях сыщика Видока, где Пушкин под видом французского полицейского шпиона сатирически рисует своего литературного врага Булгарина.
433
Речь идет о статье Кс. Полевого «Взгляд на два Обозрения русской словесности 1829 года, помещенные в «Деннице» и «Северных цветах» (МТ, 1830, № 2), где было оспорено предложенное И.В. Киреевским (в альманахе «Денница» на 1830 год) и повторенное Пушкиным в анонимной рецензии на «Денницу» (ЛГ, 1830, 5 февраля, № 8) деление русской литературы на три периода, представленные именами Карамзина, Жуковского и Пушкина.
434
Заметка «Писатели, известные у нас под именем аристократов…» (1831). Пушкин возражает на мнение П.А. Вяземского, высказанное в статье «Несколько слов о полемике» (ЛГ, 1830, № 18).
435
Речь идет об антибулгаринских статьях Пушкина «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов» (Телескоп, 1831, № 13) и «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем» (Телескоп, 1831, № 15).
437
Измененное высказывание Николая I, переданное Пушкину шефом жандармов Бенкендорфом в письме от 10 декабря 1831 года (в подлиннике – по-французски). Карандашная помета Николая, содержащая приведенные слова, сделана на письме Пушкина к Бенкендорфу от 24 ноября 1831 года, в котором поэт объяснял обстоятельства создания и распространения своего стихотворения «Моя родословная». Из контекста письма и николаевской резолюции видно, что под «бранью» (в подлиннике: «низкие и подлые оскорбления») имеется в виду антипушкинский анекдот Булгарина о проданном за бутылку рома предке некоего поэта (СПч, 1830, № 94), под «сатирой» – «Моя родословная».