Взамен обаятельные песни русалок в 4 сцене драмы имеют еще у Пушкина двойную редакцию. Рядом с первым текстом, принятым всеми изданиями:
у Пушкина еще стоит другой:
В первой песне русалок, после стихов:
Пушкин сбоку, словно намереваясь еще продолжать ее, написал:
Следующий затем речитатив русалок, начинающийся во всех изданиях так:
может быть читан еще и так:
Нам кажется даже, что эти вторые редакции еще лучше первых. По некоторым рассказам, сообщенным недавно публике, можно заключить, что Пушкин смотрел на «Русалку» свою как на либретто для оперы{605}. В таком случае ни одна страна Европы не имеет либретто, более исполненного чудной поэзии, более близкого к гениальному воспроизведению в искусстве народных представлений. Нам кажется, однако ж, что «Русалка» Пушкина есть вместе и его лебединая песнь, которой он прощался с вольным артистическим взглядом своим на предметы, переходя к определенному строгому направлению, где артист уже подчиняется идее, им самим избранной для себя. «
Повесть «Дубровский» тоже не имела заглавия у Пушкина, место которого занимает пометка «21-го октября 1832 года»{606}. Затем уже автор помечал каждую главу до последней (см. примечания к роману), конченной 3 января, так что вся повесть была написана с небольшим в три месяца, и притом еще карандашом для скорости{607}. Эта быстрота сочинения объясняет некоторые перерывы и отчасти романический конец ее, который разноречит с сущностию всего остального содержания, замечательного строгой верностию с действительным бытом и нравами описываемого общества. Пушкин нарисовал свою картину с особенной энергией, а в характере Троекурова явился глубоким психологом. Вся повесть его и теперь поражает соединением истины и поэзии. В русской литературе мало рассказов, отличающихся таким твердым выражением физиономии: это живопись мастера. Весьма важно для литературных соображений и то, что «Дубровский» написан ранее произведений Гоголя из русского быта, веден иначе, чем они, и совсем в другом тоне; но мысль поставить современную жизнь на главный план, сохраняя ей те черты поэзии, драмы и особенностей, какие она заключает в себе, им обща.
В конце 1832 года Н.В. Гоголь жил неподалеку от Пушкина, в Малой Морской{608}. Он издал тогда вторую часть своих «Вечеров на хуторе», за которыми последовали «Миргород», «Арабески» и «Ревизор». Все это выходило под глазами, так сказать, Пушкина и друзей его[274]. Таким образом, со многими из произведений, заключавшимися в сборниках Гоголя, Пушкин знаком был еще до появления их: Н.В. Гоголь читал ему предварительно свои рассказы. Мы уже видели, с каким живым одобрением встретил он «Вечера на хуторе»; дальнейшее развитие Гоголя только увеличивало надежды его на будущность молодого писателя. Он понуждал его к начатию какого-либо большого создания, и Н.В. Гоголь сохранил нам слова поэта в одной из неизданных своих записок, слова, которые мы буквально переписываем здесь:
604
В современных изданиях этот текст принят (с небольшими изменениями) в качестве основного.
605
Вероятно, Анненков имеет в виду одиннадцатую статью цикла В.Г. Белинского «Сочинения Александра Пушкина» (ОЗ, 1846, № 10), где эти сведения были поданы в форме слухов. Однако далее сам Белинский обращал внимание на неправдоподобность такого предположения.
608
Знакомство Пушкина с Гоголем состоялось 20 мая 1831 года. Сближение писателей произошло летом 1831 года, когда Гоголь часто посещал Пушкина и Жуковского в Царском Селе. Общение Пушкина и Гоголя продолжалось вплоть до лета 1838 года – времени отъезда Гоголя за границу.