Причины основания этого журнала или обозрения, как называл его Пушкин, должно прежде всего искать в противодействии тому насмешливому, парадоксальному взгляду на литературу нашу, который высказался в последних годах и, поддерживаемый с остроумием и замечательной диалектической ловкостью, имел сильное влияние, особенно на людей полуобразованных, из которых везде и состоит большинство читателей{685}. Пушкин думал, вместе со многими из друзей своих, что, несмотря на безобразие многих отдельных явлений, литература наша в общности всегда была сильным орудием образованности, что легкое, постоянно шутливое обращение с ней лишено и основания, и цели, если не полагать цель в доставлении одной забавы праздному чтению. Как будто для показания важного значения литературы нашей, Пушкин в первом нее томе своего обозрения поместил «Пир Петра Великого», «Скупой рыцарь», «Из А. Шенье»{686}, а в прозе – «Путешествие в Арзрум» и разбор сочинений Георгия Конисского! Не говорим уже о стихах Жуковского, о повести, статье и сценах Гоголя, о разборе парижского математического ежегодника кн. Козловского и «Хронике русского» А. Тургенева.
Еще книжка «Современника» не выходила из печати, как Пушкин уехал из Петербурга в Михайловское. Поводом к этой поездке в необычное весеннее время года была кончина матери его Надежды Осиповны. Он провожал тело ее до могилы, заготовленной ей рядом с родителями ее, Осипом Абрамовичем и Марьей Алексеевной (сконч. 1819) Ганнибалами, в Святогорском Успенском монастыре. 14 апреля Пушкин собрался опять в Петербург. В самый день отъезда своего из Михайловского он написал два письма: одно к М.П. Погодину, другое к Н.М. Языкову. Последнее особенно любопытно. Приводим их по порядку.
1) К М.П. Погодину.
«Пишу к вам из деревни, куда заехал вследствие печальных обстоятельств. Журнал мой вышел без меня, и, вероятно, вы его уж получили. Статья о ваших афоризмах писана не мною, и я не имел времени, ни духа ее порядочно рассмотреть{687}. Не сердитесь на меня, если вы ею недовольны. Не войдете ли вы со мною в сношения литературные и торговые? В таком случае прошу вас объявить без обиняков ваши требования. Если увидите Н<адеждина>, благодарите его от меня за «Телескоп». Пошлю ему «Современник». Сегодня еду в С.-П<етербург>, а в Москву буду в мае – порыться в архиве и свидеться с вами. 14 апреля. Михайловское».
2) К Н.М. Языкову.
«Отгадайте, откуда пишу к вам, мой любезный Николай Михайлович? Из той стороны, где ровно тому десять лет пировали мы втроем: вы, В<ульф> и я; где звучали ваши стихи и бокалы, где теперь вспоминаем мы вас и старину. Поклон вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Е<впраксии> Н<иколаевны>… у которой я в гостях. Поклон вам ото всего и от всех вам преданных сердцем и памятью. Алексей В<ульф> здесь же, по-прежнему милый, но уже перешагнувший за тридцатый год. Пребывание мое в Пскове не так шумно и весело ныне… но оно так живо мне вас напомнило, что я не мог не написать вам несколько слов в ожидании, что и вы откликнетесь. Вы получите мой «Современник»; желаю, чтобы он заслужил ваше одобрение. Из статей критических моя одна: о Конисском{688}. Будьте моим сотрудником непременно. Ваши стихи – вода живая; наши – вода мертвая; мы ею окатили «Современника»: опрысните его вашими кипучими каплями. Послание к Давыдову – прелесть!{689} Наш боец чернокудрявый окрасил было свою седину, замазав и свой белый локон, но после ваших стихов опять его вымыл – и прав. Прощайте, пишите мне, да и кстати уж, напишите и к Вяземскому ответ на его послание, напечатанное в «Новоселье» (помнится), и о котором вы и слова ему не молвили. Будьте здоровы и пишите, то есть: живи и жить давай другим{690}.
14 Апреля.
P. S. Пришлите мне, ради бога, стих об Алексее бож<ием> человеке и еще какую-нибудь легенду – нужно».
685
Вероятно, имеются в виду критические выступления редактора «Библиотеки для чтения» О.И. Сенковского.
686
Имеется в виду стихотворение «Из А. Шенье» («Покров, упитанный язвительною кровью…», 1825, 1835).
689
Речь идет о стихотворении «Д.В. Давыдову» («Жизни баловень счастливый…», 1835). Далее имеется в виду данная в послании портретная характеристика Давыдова: «…боец чернокудрявый, // С белым локоном на лбу!»