Дэлглиш поборол желание резко ей ответить, но это не стоило ему большого труда. Он вспомнил, что ему говорили в высоком кабинете Скотланд-Ярда. По вине ее мужа умер восьмилетний мальчик. Это был результат медицинской ошибки, но местная полиция, видимо, все же была привлечена, хотя бы и в самой малой степени. Хватило бы одного сверхусердного офицера полиции, чтобы вызвать такое горькое негодование.
Джо подтолкнула к нему свой бокал, и он снова его наполнил. Потом спросил:
— Адриан Бойд — алкоголик?
— Как вы узнали?
— Я не знал. Расскажите мне, что произошло.
— Он отправлял какой-то очень важный обряд, служил Божественную литургию или что-то вроде того. Он сначала уронил потир, а потом и сам упал, смертельно пьяный. Или сам сначала упал, смертельно пьяный, и уронил потир. Некоторое время до этого он принял храм и приход, где до него служил священником муж миссис Бербридж, а один из церковных старост знал, что миссис Бербридж переехала на Кум, и, вероятно, кое-что об этом острове слышал. Он написал нашему тогдашнему ответственному секретарю и попросил, чтобы Адриану дали здесь какую-нибудь работу. Адриан — человек способный и знающий. Он и тогда уже умел пользоваться компьютером, и он прекрасно разбирается в математике. Сначала все шло хорошо. Он жил здесь больше года, совершенно трезвый, и мы надеялись, что так теперь будет всегда. И вот тут-то все и произошло. Натан Оливер совершил свой ежеквартальный наезд на остров. Однажды вечером он пригласил Адриана поужинать с ним и дал ему вина. И случилось неизбежное. Все, чего смог здесь добиться Адриан, было уничтожено за один вечер.
— Оливер знал, что Бойд — алкоголик?
— Конечно, знал. Он потому его и пригласил. Он все спланировал заранее. Он как раз писал книгу, где один из персонажей был пьяница, и ему хотелось своими глазами увидеть, что бывает, когда ты поишь алкоголика вином.
— Но почему здесь? — спросил Дэлглиш. — Он мог своими глазами увидеть, как пьяница погружается в алкогольный ступор, в десятке лондонских клубов, известных мне поименно. Нельзя сказать, что это так уж редко встречается.
— Или на улицах, в любой субботний вечер, — заметила Джо. — Ох, но ведь это совсем не то же самое, верно ведь? Ему нужен был человек, который пытался справиться с одолевавшими его демонами. Ему нужно было время и уединение, дававшие ему возможность контролировать ситуацию и наблюдать ее ежеминутно. И я думаю, он хотел, чтобы его жертва была под рукой и являлась к нему по первому зову, как только он подошел к этой фазе своего сюжета.
Дэлглиш заметил, что она вся дрожит. Ее переполняло такое мощное моральное негодование, что ему казалось — оно просто физически, как волны об утес, ударяется о твердый камень стен и, отпрянув от них, заполняет комнату сгущенной до предела ненавистью. Он подождал немного, затем спросил:
— Что было дальше?
— Кто-то, возможно, сам Оливер вместе с этим его редактором или с дочерью, отнес Адриана в его коттедж. Ему потребовалось целых два дня, чтобы протрезветь. Мы и не знали о том, что на самом деле случилось, только — что он пил. Предполагалось, что он каким-то образом добрался до вина в Большом доме, только не могли понять как. Через два дня он отправился вместе с Джаго на материк получить зарплату за неделю и исчез. В том же месяце, только чуть позже, я поехала домой, в Лондон, и как-то вечером обнаружила Адриана у собственной двери, мертвецки пьяного. Я забрала его к себе и ухаживала за ним несколько недель. Потом привезла его обратно на Кум. Таков конец истории. Пока мы жили вместе, он рассказал мне о том, что произошло.
— Вам пришлось нелегко.
— Ему тоже. Меня вряд ли можно считать идеальной соседкой по комнате, особенно когда мне даже выпить нельзя. Я поняла, что моя лондонская квартира — место для этого совершенно невозможное, так что я сняла коттедж на отшибе, близ Бодмин-Мура. Сезон еще не начался, так что легко было найти что-то не очень дорогое. Мы оставались там шесть недель.
— А здесь кто-нибудь знал, что происходит?
— Я позвонила Гаю и Руперту и сказала, что со мной все в порядке и что Адриан у меня. Я не сообщила им, где нахожусь, но Джаго я сказала. Он стал приезжать и отпускать меня, когда у него выдавался свободный конец недели. Без него я бы не справилась. Мы не выпускали Адриана из виду ни на минуту — либо я, либо Джаго. Господи, до чего же это в то время надоедало! Но, странно сказать, теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, я тогда была счастлива, счастливее, чем чувствовала себя многие годы до этого. Мы ходили на прогулки, разговаривали, готовили еду, играли в карты, часами сидели у телевизора, просматривая видеопленки старых сериалов Би-би-си; некоторые из них, как, например, «Жемчужина в короне», длились много недель подряд. Ну и конечно — книги. С Адрианом было легко. Он добрый, умный, чуткий и забавный. И никогда не ноет. Когда он почувствовал, что пришло время возвращаться, мы вернулись. Никто не задавал никаких вопросов. Вот так они здесь живут. Они не задают вопросов.
— Эта алкоголизм заставил его отойти от церкви? Он с вами говорил об этом?
— Да, насколько мы могли общаться на этом уровне. В религии я ничего не понимаю. Отчасти — из-за алкоголизма, но главным образом потому, что утратил веру в некоторые догмы. Не могу понять, почему это его так беспокоит. Я-то всегда думала, что самая замечательная вещь в нашей славной старушке АЦ — это то, что ты можешь более или менее верить, во что хочешь. Ну, в общем, он уверился, что Бог не может быть одновременно добрым и всемогущим: жизнь есть борьба между двумя силами — добром и злом, Богом и дьяволом. А это вроде какой-то ереси, длинное такое слово, на «М» начинается.
— Манихейство, — подсказал Дэлглиш.
— Да, звучит похоже. Мне это кажется вполне разумным. Во всяком случае, это объясняет страдания ни в чем неповинных людей, иначе нужно к софистике всякой прибегать, чтобы это какой-то смысл имело. Если бы у меня была какая-то религия, я выбрала бы эту. Думаю, я стала манихейкой — это так называется? — сама того не зная, еще в детстве, когда увидела, как умирает от рака ребенок. Но видимо, человек не должен верить в это, если он христианин и, я думаю, особенно — если он священник. Адриан очень хороший, добрый человек. Может, я сама не такая, но отличить одно от другого я могу. Оливер был зло. Адриан — добро.
— Если бы все было так просто, — сказал Дэлглиш, — моя работа была бы совсем легкой. Спасибо, что вы мне все это рассказали.
— Так что вы не будете задавать Адриану вопросы о его алкоголизме? Ведь такой был уговор?
— Никакого уговора не было. Но я не стану упоминать об этом в разговоре с ним, во всяком случае — пока. Возможно, это вообще не понадобится.
— Я скажу ему, что вы все знаете, мне кажется, это будет только справедливо. Спасибо за вино. А теперь — спокойной ночи. Вы знаете, где меня найти.
Дэлглиш смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Она уверенной походкой шла по тропе в свете звезд. Потом он ополоснул бокалы и запер дверь коттеджа. Итак, вот три человека, у которых мог быть мотив для этого убийства. Адриан Бойд, Джо Стейвли и, возможно, Джаго Тэмлин, отказавшийся от своих выходных, чтобы дать отдохнуть Джо. Такое великодушие заставляло предположить, что он разделял ее возмущение жестокостью Оливера. Но стала бы Джо разговаривать так откровенно, если бы знала или хотя бы подозревала, что один из двух ее друзей виновен? Возможно и стала бы, если бы сознавала, что рано или поздно он неминуемо докопается до правды. Ни один из этих троих не казался способным на убийство, но ведь то же самое можно сказать о любом из живущих на острове Кум. Дэлглиш знал, что опасно слишком сосредоточиваться на мотиве преступления, забывая о modus operandi [17] и средствах, однако ему представлялось, что в данном случае суть дела кроется прежде всего в мотиве. Старый Нобби Кларк когда-то говорил ему, что мотивы всех убийств сводятся к четырем: страсть, нажива, ненависть и любовь. Тогда это звучало вполне здраво. Однако на самом деле мотивы невероятно разнообразны, а некоторые из наиболее жестоких убийств совершаются вообще без рационально объяснимых причин. На ум Дэлглишу пришли слова, сказанные, как ему подумалось, Джорджем Оруэллом:
«Такое уникальное преступление, как убийство, должно всегда порождаться сильным чувством».