— Ты или твоё дело, а? — несмотря на маски, парочка явно знала друг друга — и близко.
— Ах, не лови меня силками буквоедства! — встала в позу гиацинтовая фигура.
— Ты и так всё время вырываешься на волю, никто тебя приручить не может! — поводила пальцем фигура савоярская.
— Не «не может», а «не способен». Сколько, сколько же скудоумцев мне до того попадалось… И наконец — кто-то с широкими взглядами!
— Надеюсь, это не было не менее тонким язвительным эвфемизмом, касающимся моей стати?
— Ты подобен атланту. На твоей стати держится всё государство. Ах, и не только на твоей.
— Хо-хо, какое милое притяжание. Но уж извини, судьбой кариатиде более подобна твоя сестрица.
— Теперь будь уверен: мой язычок твоей стати будет касаться лишь едким словом.
— Твой раздвоенный язычок, о да!
В скрежещущей записи музыкальный ряд прервала ритурнель, и это послужило сигналом для присутствующих. Кто-то — вроде «утончённой» спутницы — со всеми прощался и собирался на выход, кто-то — вроде слуг — перетаскивал маты и подушки на пол освободившейся бальной залы, кто-то переходил из угла в угол и из зоны в зону, кто-то продолжал не делать ничего, кто-то поднимался на верхний этаж, остальные же к следующей, в скором времени прозвучавшей интермедии уже предавались оргиастической сардонии — не столько для удовлетворения похоти, сколько для сплочения в змеином клубке. Напластование красных мантий на рябящем чёрными и белыми плитками полу производило вид куска мяса, рефлекторно сокращавшегося всеми волокнами, агонизирующего, готового в бесплотных и бесцельных усилиях в ближайшее время истечь соками. Истечь под продолжившую выхаркивать себя из раструбов музыку, в которой теперь искалеченно сопрягались, перекрывали и вторгались в пространства друг друга музыка барочная и ужасная, но притягательная уродством индустриальная композиция; «си» мог взять инструмент вроде клавесина или затянуть «и» сопрано, предваряя гулкое и низвергающее «до» или «го», что сменится рьяным, напористым, машинным «р-р-р».
— Проклятье, эти анархисты — или как их там, «анархитекторы»? — вообще могут создать хоть какой-то порядок, а не разрушить или переиначивать на свой лад, через задницу? Тот корявый звонок на антракт — и тот записанный и сквозь медную клоаку пропущенный. Понимаю, антураж, часть постановки, но… Ох, и зачем я только с этим союзом мирюсь? — «Читай: да, я к тебе обращаюсь, истуканчик».
— Вы слишком строги. Анархисты весьма живо интересуются механикой порядка и стройностью хода, под стать часовой, вот только изобретательская прыть и область их исследований при этом весьма узки — изготовление бомб, которые уже и уничтожают, и переиначивают…
— А и правда! Революционеры то обвиняют в оторванности от народа, то сами же и взрывают, уже в буквальном смысле отрывая и от земли, и от народа, и от… Избавлю вас от подробностей. Да и сами понимаете. По выправке вижу, что вы — человек военный. Но — никаких имён. Напоминаю как новичку клуба «Sub rosa».
— Благодарю. Только это всё, скорее, стоило бы назвать «Sub papaver»[49], розу нигде и ни в чём не вижу.
— Ха, отсюда и не узрите. Она украшает потолок верхнего этажа. И — не для предпочитающих исключительно прелести первого. Эти… погрязли в собственных нечистотах — и телесных, и духовных. И зеркало, — воздел руки собеседник, — лишь призвано эту грязь отражать и множить, выявлять, позволить в ней забыться и раствориться. По сути, этого они и хотят, так своим непротивленьем приближают день отворения бронзовых врат. Уже что-то.
— «Они». Что же отличает вас?
— «Они» просто не мешают, в этом вся их заслуга и задача. Отказываются от действия и ждут надвигающегося шторма. И сидят в партере. Я же… Да, пожалуй, что да… Я же намерен пригласить вас в бенуар.
— Вы ответили, что отличает «их».
— Вот теперь я вас не просто приглашаю, а проведу. Выпьете?
— Я прохладен к горячительному.
Михаилу дали знак следовать. Рослая, полноватая савоярская фигура поднимаясь по длинной полуоборотной мраморной лестнице, жадно хватала, мяла рукой пухлую балюстраду — не от немощи и поиска опоры, в этом было что-то от вожделения. Верхний ярус был лабиринтом паравентов, клинописью расчерчивавших то, что ещё не было поделено кабинетами и комнатами. А, быть может, и не клинописью: Михаилу это также почему-то напомнило текущую планировку «Великих реформ». Возможно, неспроста.
— Итак, — нырнула фигура в кресло, предложив занять соседнее и указала пальцем на потолок, — теперь видите? Мы под лепестком, а значит, мне можно не тратить время на ходьбу вокруг да около.