Группа собиралась отчасти легализовать своё присутствие в городе. Если горожане и приезжие праздношатающиеся столь рьяно стремятся попасть на экскурсии в канализацию и катакомбы или присоединиться к гомону клоак, наполняющих Клиши нечистотами, если самая буржуазия не гонит с Гранд-Жате новую криминальную поросль, дабы та увеселяла их своими необузданными, животными танцами, — то отчего бы не принести в их салоны анатомию той низости, что уравнивает всех естественным образом? Но так, чтобы не отпугнуть прямотой и грубостью, заставить всматриваться. Уже начались приготовления, способные спровоцировать интерес. Частью их были плакаты. Зашелестела бумага. Четвёрка говорила, что для каждой из групп лозунги на них значат что-то своё, но этим многообразием и объединяют, как раз и иллюстрируют проявления сочувствия.
И тут особняк пошёл мелкой дрожью. Ощетинился? Мартин предположил, что прибыл некто, противный дому, но чьей воле дом вынужден был подчиняться. Ему показалось, что железо дома зарычало. В театре замолкли. Из двери общего пользования сквозь залу кто-то шёл, чеканя шаги; рядом слышался шорох ещё одной пары ног, но он был невыразительным и как будто тоже на привязи. Казалось, он шествовал не к ним — к нему. Вот всколыхнулся воздух, вот прошуршали один за другим оборачивающиеся ряды партера, вот скрипнула ступень на сцену, вторая… И ничего. Таинственный посетитель и его спутник дематериализовались, растворились, исчезли. Секунды тишины сменились криками страха, недоумения, удивления, а то и экстаза. Мартин решил более не ждать — кажется, одну важную фигуру он уже упустил, нельзя было предполагаемым арсонистам разбрестись обратно по городу.
Он вскочил на железные ступени винтовой лестницы и привёл в действие машинку смерти. Из той же щели, что когда-то выдала Мартину проход в залу, теперь полился белый, самую малость отдававший сиреневым свет. Гулкий грохот сменился треском, шипением, криками, хрипением и плавившимися стонами. Поднялись вой и вонь. Мартин только что подверг страшнейшей казни десятки людей — нет, заговорщиков.
Дом тоже страдал, но был доволен своей участью, агония пожара отделяла его дух от болезного тела. Мартин знал, что это возгорание уже никому не успеть остановить, особняк рухнет. Дом поспособствовал ему в последний раз: дал возможность уйти прочь так, как тот и задумывал. «Благодарю», — обернулся к дому Мартин уже на выходе из сада. Hôtel de la Désagrégation в ответ хохотал лопавшимся от жара песчаником, прыскал звоном вылетавшего стекла и, наконец, просачивался в иной мир, возвращался в свою эпоху с гудением ненасытного пламени.
Ветер сносил дым к югу, в Булонский лес, откуда из-за горизонта неспешно поднималась царственной особой Луна, только что окунувшая сребряное тело в бассейн мученической крови, по преданиям дарующий вечную молодость. И кровь там, где уже сбегала, оставляла за собой тонкую винноцветную полосу. Дар жертвенности всегда пьянит. «What a day, what a mauvely day!»[33] — подвела итог англосаксонская душа мистера Вайткроу.
Селестина изо всех шести лошадиных сил умело мчала тёмно-серый в золотую габаритную полоску «Panhard & Levassor» Директората на авеню Гранд-Арме в сторону фортифа — и прочь за него.
— Да они издеваются! — рычала она, производя очередную манипуляцию с рычагами.
— Сели, аккуратнее, уже более двадцати километров в час! — вжималась в карминовое сиденье рядом с ней Сёриз.
— И это несравненно меньше скорости вращения Земли вокруг оси! Мы опаздываем.
— Может, уже некуда опаздывать?
— Не-ет, от меня так просто не отделаются! — дуги ветрозащитных очков придавали её лицу какую-то особую яростность. — Я только получила новый ис-дис, а на первом же задании применить его не могу!
— С нами умело играют, этого не отнять.
— Играют? Да нас унижают! Не чувствуешь разницу? Надо бы тебе хоть раз для сравнения посетить один из тех клубов поклонников де Сада и Захера-Мазоха. Разумеется, тебе я не предлагаю участвовать, просто затаиться в тёмном уголке.
— С-спасибо, я читала «Сад истязаний» Мирбо.
— А-а? — с гуинпленовой улыбкой повернулась Селестина.
— Смотри на дорогу.
— Да только на неё и остаётся. Нам как шоры на глаза надели — и заставляют гнаться за призом. Хм, любопытно, есть ли клячи помимо нас? Задумка такого масштаба, что трек совершенно точно не единственный, хоть всё и происходит на одном ипподроме.