— В этом нет вашей вины, — попробовала я убедить его. — Ведь вы не давали приказа грабить город.
Кажется, он меня вообще не слышал.
— Бог покарает меня. А я смогу ли молить его о прощении? Я отлучен от лика Господня.
В этом и был самый корень зла. Будучи отлучен от церкви, Людовик полагал себя навеки проклятым, без всякой надежды на спасение души. Ни исповеди, ни отпущения грехов, ни утешения святым причастием. Он содрогался перед грядущим Страшным судом, и будет содрогаться до самой своей кончины — смерти без надежды на жизнь вечную. Вся его жизнь прошла в объятиях святой матери-церкви, а теперь, когда он более всего нуждался в ее утешении, сострадании и всепрощении, она оказалась для него закрыта. Весь тот день Людовик стенал, словно душа в чистилище. Мне не удалось успокоить его, и он лежал, уставившись неподвижным взором в нависающий полог или свернувшись, как ребенок, калачиком.
Я ему, разумеется, сочувствовала. Поначалу. Но дни шли за днями, никаких признаков улучшения я не видела, и терпение мое наконец исчерпалось. Я совершенно не понимала, отчего он так упорно не желает держаться за жизнь.
— Что говорят люди? — спросила я у Агнессы.
В те наполненные тревогами дни я часто задавала ей вопросы.
— Что король от горя обезумел и обессилел.
Этот прямой до грубости ответ принес мне облегчение.
Даже аббат Сюжер ничего не мог поделать. Когда Людовик отказался говорить с ним, он прямо обратился ко мне с просьбой:
— Вы должны поставить его на ноги, сударыня. Если он появится перед своими баронами, с короной на голове — ну, тогда беда еще не столь велика. Если же нет, то я опасаюсь восстания. Поставьте его на ноги, оденьте, ради самого Господа Бога…
Легче сказать, чем сделать.
— Надо вставать, Людовик. — Я крепко сжала его плечо, чувствуя, как давят на мою ладонь кости, выпирающие от длительного поста. Все же я встряхнула его. — Вы король Франции.
— Я проклят.
— Ничего не изменится от того, что вы и дальше станете так лежать. Вашим подданным необходимо видеть вас.
— Не могу.
Глаза его, как и щеки, глубоко запали.
— Можете. Должны.
— Как я могу смотреть людям в глаза, если повинен в гибели стольких ближних?
— А как можно не смотреть людям в глаза? Вы — король! Нельзя же все время оставаться здесь.
— Я нуждаюсь в прощении Господнем.
— Не сомневаюсь, что вы его получите. Сейчас, однако, вам необходимо показаться своим подданным. Вас должны увидеть, иначе повсюду распространятся раздоры и сплетни.
— Я проклят, Элеонора. Мне никогда не получить прощения. Я не заслуживаю того, чтобы быть королем.
Оттолкнув мою руку, Людовик отвернулся от меня. В глубокий морщинах, залегших на подбородке, собирались по капельке слезы.
Сколько же слез способен выплакать мужчина?
Пришлось выйти из комнаты, чтобы не влепить ему пощечину. Я делала для него все, что в моих силах, но это было уж слишком. Больше я ничего не могу, разве что силком вытащить его из постели. Я не в силах ни понять его, ни исцелить, столь настоятельное желание оставаться несчастным он проявил. В те дни начинало казаться, что корона Франции скатилась в сточную канаву, а ее владелец тонет под грузом самобичевания и жалости к себе. Корону он спасти не способен.
Я молила Пресвятую Деву укрепить дух Людовика, и вот, совершенно неожиданно, когда я уж совсем было перестала верить в то, что он вообще придет в себя, перед нами забрезжила надежда.
— Его святейшество папа Иннокентий скончался, Ваше величество.
Громко и четко произнесенные слова, как полагается, эхом отдались в зале.
Я сумела не показать своей радости папскому посланцу, который скакал во весь опор, дабы скорее доставить нам эту новость. Итак, святого отца призвал к себе Отец Небесный. Сам Господь Бог пришел мне на помощь. Далее мне было сообщено, что новый папа, Целестин Второй[41], желая начать свой понтификат в духе миролюбия и примирения, рад снова принять своего блудного сына, короля Франции, в лоно церкви и снять с него тяжесть отлучения.
Слава Богу! Я быстро просчитала в уме, что из этого воспоследует, и нашла новость очень хорошей. Теперь Людовик волен возобновить свои отношения с Богом, и все должно встать на свои места. Он исповедуется в грехах, совершенных в Витри, и получит отпущение. Вот и хорошо, вот и славно. Отчаяние уже успело проникнуть в меня так глубоко, что я с трудом восприняла перемену. Людовик наконец придет в себя и восстановит свою власть в глазах баронов. Несомненно, он также заново почувствует, сколь я ему необходима, а я смогу зачать желанного сына. Немедленно отправила я к Людовику со свежей новостью одного из придворных, а сама тем временем заверила папского посланца в том, что отношения между Францией и Шампанью будут приведены в порядок. Как только я убедилась, что посланнику окажут должное гостеприимство (казалось, у меня ушел на это целый век), я тут же поспешила отпраздновать чудесный подарок судьбы.