— Вот уж не нуждаюсь.
— А я все равно дам. Держись за него!
— Как ты ухватилась за Рауля? Подумай, к каким бедам это привело. — Я тут же пожалела о сказанном, потому что Аэлита залилась краской до корней волос. — Прости меня. — Я сжала ее руку. — Я сказала то, о чем нельзя вспоминать. Но я не вольна следовать своим желаниям.
— Значит, признаешь, что он тебе понравился?
— А как я могу этого не признать? Нравится — это одно. А ничего другого я и не признаю. Не стану я и поступать в угоду своим чувствам, ибо это не принесет ничего, кроме боли!
А потом он танцевал со мной. По указанию графа Жоффруа музыканты заиграли простую хороводную мелодию. Граф встал, подал мне руку.
Могла ли я отказаться? Людовик никогда со мной не танцевал.
Мы присоединились к другим парам и стали проделывать несложные па танца. И эти па, и музыка были мне знакомы, а хоровод не требует особого искусства, поэтому мыслями можно витать где угодно. И не в последнюю очередь думать о том, как изящно взлетают длинные рукава и юбки моего наряда. И, разумеется, о мужчине, который направлял меня, поворачивал туда и сюда. Вот это был для меня настоящий пир, где подавали музыку и смех. Словно по жилам у меня разлился густой сладкий мед. Камзол партнера часто задевал мои бедра, от него исходил мужской запах, а когда мы сблизились, я почувствовала жар его тела. Все это заставляло меня испытывать неземное наслаждение. И задыхалась я вовсе не от танца, как не от него полыхали мои щеки, когда музыка уже смолкла.
— Благодарю вас, госпожа.
Граф низко поклонился и прикоснулся губами к моим пальцам.
Горячая волна прокатилась по моему позвоночнику и осела внизу живота.
— И я вам благодарна, — ответила я учтиво, но прохладно.
Мы вернулись за стол, граф Жоффруа поднял свой кубок.
— Предлагаю тост, госпожа. За нашу дружбу.
— За нашу дружбу.
Я подняла кубок и выпила, не обращая внимания на то, что Аэлита тихонько подтолкнула меня локтем.
Граф хотел больше, чем просто дружбы. Я тоже.
А пока мы обедали, один из моих менестрелей затянул песню о горестях и радостях неразделенной любви.
От этих вещих слов у меня холодок пробежал по спине, хотя в зале было жарко. От страсти таяли мои кости. Ах, это правда. Должна же и я познать счастье.
Следующим утром мы отправились на охоту. Нас сопровождали Аэлита, рыцари графа Жоффруа со своими оруженосцами и целая свита сокольничих и псарей. День был ясный, по небу стремительно летели легкие облака, подгоняемые игривым ветерком — в такую погоду очень хорошо охотиться с соколами.
На перчатках у сокольничих сидели двое потомков моих прежних кречетов: они лучше всех бьют журавлей и цапель. Сколько же времени я не выпускала их? Уж и позабыла, как они прекрасны, как великолепно приспособлены к тому, чтобы летать и чтобы убивать; а птицы как раз распрямили крылья и зазвенели колокольчиками на опутинках. Какие же они изысканно-величественные! Из учтивости я предложила одного графу Жоффруа.
— Своей утонченностью они как нельзя лучше подходят хозяйке, — заметил Жоффруа, но предложения моего не принял, а вместо того подозвал одного из своих сокольничих с привязанной к жердочке птицей.
— Ах…
Я не могла найти подходящих слов. Беркут был поистине великолепен, затмевал даже моих кречетов. Поводя золотистыми глазами, он дышал открытым клювом, а когти сжимались, словно уже коснулись добычи.
— А мне казалось, что орлы — это прерогатива одних только императоров, — сказала я, пораженная видом птицы, но и удивленная непомерной гордыней графа.
— Так оно и есть. Но ведь птицы пропадают зря. — В глазах Жоффруа зажглись огоньки, когда он рукой в перчатке пригладил нежные перья беркута. Стремление к величию было одной из самых примечательных его черт. — Императоров всего двое[59], и они присваивают себе право на таких великолепных птиц. Думаю, что в этом вопросе нам позволительна известная гибкость. Отчего бы мне не пускать в небо эту птицу в моих собственных владениях, где я в большей мере император, чем кто бы то ни было иной?
И он посадил птицу на свою перчатку.