— Верно. Но я и не хочу, чтобы он возвращался.
Я вручила камень Агнессе и велела положить его в мою шкатулку с драгоценностями. Больше я не стану на него смотреть. Надо все мысли обратить на жизнь здесь, в Париже.
Завернувшись в накидку до самого подбородка, я пошла в королевскую детскую — взглянуть на дочь. Она подросла за это время. Здоровое дитя, она цеплялась за тесьму моей накидки, чтобы устоять в своих ясельках. Волосы у нее так и остались светлыми, как у Людовика, без моего рыжевато-золотистого оттенка, и глаза были все такими же ясно-голубыми, унаследованными от отца. Она негромко захныкала, когда я взяла ее на руки. А как же иначе? Меня ведь она почти не знала.
— Кажется, я нашла тебе жениха, Мари, — сообщила я ей.
Она посмотрела на меня так, будто поняла, и слезы высохли у нее на щеках.
— Он тебе понравится. Зовут его Анри, а огня в нем столько, что могут загореться гобелены на стенах. Замужем за Анри ты скучать не станешь. — Малышка сосала мои пальцы, и я, кажется, почувствовала, что у нее прорезается зуб. — Вот подрастешь, тогда и познакомишься с ним. А потом станешь его женой, покинешь свой дом, все, что ты знаешь и любишь, и отправишься жить в Анжу. Такова участь всех женщин. Но я могу, по крайней мере, обещать, что со скуки тебе умирать не придется!
Малышка снова стала капризничать, и я передала ее нянюшкам.
Возвратившись в свои покои, я убедилась, что там все сделано, как надо. И что теперь? Я не стану вздыхать. Не стану печалиться. Нет, нужно отметить свое возвращение. Я резко повернулась, ища глазами дворецкого, чтобы распорядиться насчет пира — с музыкой и песнями. И увидела Людовика, который стоял в дверях; по шее у него струился пот, словно он прибежал сюда в великой спешке.
— Людовик…
Я старалась не сравнивать его с Жоффруа. Но не сравнивать было трудно. Невозможно. Людовик, продолжавший играть монаха, еще сильнее похудел и стал непривлекательным, как никогда раньше. Под глазами залегли темные впадины, на скулах после долгих постов сильно натянулась кожа. Волосы так же острижены, челюсти и скулы резко выдаются, как и сухожилия на шее, сколько ее можно видеть из-под власяницы. Я заставила себя не закрывать глаза, но все же отвела их в сторону. Ему уже немного осталось, чтобы стать таким же высохшим и таким же фанатично набожным, как святой Бернар.
— Элеонора!
Он воскликнул так горячо, что я невольно посмотрела на него, внимательно посмотрела. После Витри Людовик редко оживлялся. Сейчас его побледневшее лицо с заострившимися чертами дышало жизнью. Радостным возбуждением. Привычная пелена самобичевания и глубокого покаяния рассеялась, а глаза сияли от какой-то спрятанной в глубине мысли.
— Людовик, я только что приехала…
— Знаю, — перебил он, бросаясь ко мне. — У меня свежие новости.
На скулах его вспыхнул лихорадочный румянец. Отчего-то кровь его забурлила, он едва сдерживал поток слов. Может, он удостоился личной аудиенции у Бога и всех Его ангелов?
— Надеюсь, новости добрые?
— Самые лучшие.
Он схватил меня за руки, наклонился, поцеловал в обе щеки. Ладони у него были горячие и липкие. Влажные губы обжигали мне кожу, словно муж горел в лихорадке. Я почувствовала, как удары сердца сотрясают все его тело, и мне стало тревожно.
— Людовик… Вы здоровы? — спросила я, кладя руку ему на лоб, потом потянула его, усадила рядом с собой на краешке ложа. — У вас горячка.
Прищурившись, я вгляделась в него еще пристальнее. Даже под одеждой было заметно, как страшно он исхудал.
— Вы ели сегодня?
— Нет. Сегодня у меня постный день. Я соблюдаю пост три раза в неделю.
Пресвятая Дева!
— Но это слишком! Вы же больны…
— Да нет же! Послушайте меня! — И он с такой силой сжал мне руку, что я тихонько вскрикнула от боли. — Палестина!
— А что случилось в Палестине?
Я, разумеется, знала историю. Речь шла о католических королевствах, созданных в Святой Земле после победы наших рыцарей над турками в Первом крестовом походе. С нею тесно переплелась история моей семьи. Дед участвовал в том крестовом походе, и Раймунд отправился туда, чтобы стать князем Антиохийским.
— Она в опасности, Элеонора. В величайшей опасности. — Людовик еще крепче сжал мою руку. — Предводитель турок Зенги[62] объявил войну. До меня дошли вести. — От возбуждения он уже впивался ногтями в мое тело. — Войско турок-сарацин[63] во главе с Зенги захватило город Эдессу. Неужели вы не понимаете? Теперь им открыта дорога на Антиохию[64], а потом и на королевство Иерусалимское.
62
Имад-эд-Дин Зенги (1087–1146) — турок-сельджук, эмир Мосула (совр. Сев. Ирак). Вел активную политику отвоевания оккупированных крестоносцами территорий; в 1144 г. захватил графство Эдесса, глубоко вдававшееся в мусульманские земли. После его смерти графство снова отвоевал у христиан — теперь уже навсегда — его сын Нур-эд-Дин.
63
Строго говоря, сарацинами назывались племена бедуинов Сирии и Аравии, отбившие все попытки римлян захватить их земли. Во времена крестовых походов европейцы распространили это наименование на всех мусульман, противостоявших крестоносцам.
64
С 1137 г. Антиохийское княжество стало вассалом Византии (завоевано императором Иосифом II).