Этельхельм погиб. Его перехватили при попытке сбежать через западные ворота. Мереваль, присоединившийся к главной армии, был одним из тех, кто поднял олдермена на копья. Эльфверд откололся от дяди и всего с четырьмя воинами попытался улизнуть через Лунденский мост, но обнаружил, что дорогу ему преграждает форт на южной стороне: он так и оставался под контролем горстки моих дружинников. Он умолял пропустить его, сулил золото, и наши воины согласились, но, когда Эльфверд въехал в ворота, стащили с коня, отобрали и золото, и корону. Его четверо телохранителей просто смотрели.
Потом, когда люди насытились, пирующие запели, и зазвучала арфа, Эльфверда привели к Этельстану. В зале горели свечи, тени от языков пламени плясали на высоких балках. Юнцу было двадцать лет, но выглядел он лет на шесть или семь моложе. Его стерегли два воина. Вид у него был перепуганный, круглое, как луна, лицо перекосилось от рыданий. Дорогую кольчугу заменила домотканая рубаха, доходившая до колен. Пленника втолкали наверх по лестнице, ведущей на помост. Арфист прекратил играть, пение смолкло, Этельстан поднялся и встал перед столом, так что все в притихшем зале видели встречу сводных братьев. Один был высоким и властным, другой жалким. Стражник держал корону, которая была на Эльфверде во время боя. Этельстан взял ее. Повертел, так что изумруды заиграли в пламени свечей, потом протянул Эльфверду.
– Надень ее! – обратился он к сводному брату, стоящему на коленях. – И встань.
Принц молча поднял голову. Руки его тряслись.
Этельстан улыбнулся.
– Ну же, брат, – сказал он и подал Эльфверду левую руку, помогая подняться с колен, после чего вручил ему корону. – Носи ее с гордостью! Это дар тебе от нашего отца.
Эльфверд удивился, но заулыбался, поверив, что останется королем Уэссекса, пусть и в вассальной зависимости от Этельстана, и возложил корону себе на голову.
– Я буду верен, – пообещал он сводному брату.
– Конечно будешь, – ласково промолвил Этельстан, потом посмотрел на одного из стражей. – Твой меч, – потребовал он и, приняв длинный клинок, наставил его на Эльфверда. – А теперь ты принесешь мне клятву.
– Охотно, – промямлил пленник.
– Коснись меча, брат, – велел Этельстан, все так же ласково.
А когда Эльфверд робко положил руку на клинок, Этельстан сделал выпад. Это был прямой, сильный укол между ребрами. Несчастный отшатнулся, Этельстан последовал за ним, и меч пронзил юнцу сердце. Кое-кто в зале охнул, служанка завизжала, отец Ода осенил себя крестом. А Этельстан просто наблюдал за смертью своего брата[7].
– Отвезите его в Винтанкестер, – приказал он, когда кровь перестала течь и последние судороги прекратились. Потом вытянул из раны меч. – Похороните рядом с отцом.
Украшенная изумрудами корона скатилась со стола и стукнулась мне о лодыжку. Я поднял ее и на несколько ударов сердца задержал в руках. То была корона Уэссекса, корона Альфреда, и мне вспомнилось, как перед смертью он сказал мне, что это терновый венец. Я положил ее на скатерть и посмотрел на Этельстана:
– Государь, твоя корона.
– Нет, пока меня не коронует архиепископ Ательм, – возразил Этельстан.
Архиепископ, которого держали во дворце почетным пленником, сидел за высоким столом. Он выглядел смущенным, руки его тряслись, пока он ел и пил, но в ответ на слова Этельстана нашел в себе силы кивнуть.
– Лорд Утред, ты придешь на церемонию, – повелительным тоном продолжил Этельстан, имея в виду, что я должен видеть торжественный момент, когда венценосный шлем Уэссекса возляжет на голову нового короля.
– Государь, с твоего позволения, я бы предпочел поехать домой, – попросил я.
Этельстан подумал мгновение, потом коротко кивнул.
– Даю тебе разрешение, – ответил он.
Мой путь лежал домой.
Через какое-то время до нас дошли вести о коронации Этельстана. Церемония состоялась в Синингестуне на Темезе, где воспринял королевский шлем Уэссекса его отец. Этельстан отказался от шлема, настояв, чтобы вместо него архиепископ возложил на его заплетенные золотыми тесемками волосы изумрудную корону. Торжественный момент наблюдали олдермены трех королевств, и мечта Альфреда о едином христианском государстве приблизилась на шаг.
Я сидел на высокой беббанбургской скале – за спиной у меня сиял огнями дом, впереди серебрилось в свете луны море – и думал о мертвых. О Фолькбальде, сраженном ударом копья в «стене щитов» под Крепелгейтом. О Сигтригре, который свалился с горячкой и умер в своей постели с мечом в руке. О двух его детях, моих внуках, тоже покойных. Об Эдит, которая отправилась в Эофервик позаботиться о детях, подхватила заразу и теперь лежала в могиле.