Близкой дружбы у них не было — такой, как у Фрунзе со старыми товарищами по революционной борьбе. Но все чаще оба с тревогой обсуждали, как складывается положение на фронтах. Особенно на Восточном, где Колчак уже перешел через Урал и теснил красных к Волге.
— Выпроситься бы на фронт! — возбужденно говорил комиссар. — Мне бы полчишко конной…
Новицкий уже не удивлялся. Видел он своего комиссара в седле: прирожденный кавалерист! Но зря он скромничает. Ему не только полк можно доверить, а бригаду и, может быть, даже армию.
…Бывший царский генерал Новицкий был, пожалуй, первым, кто увидел в бывшем подпольщике Михаиле Васильевиче Фрунзе выдающегося полководца.
В Реввоенсовете республики Новицкому сказали:
— Вас назначаем командующим армией. Фрунзе — членом Реввоенсовета.
— Разрешите возразить? — отвечал Новицкий. — Фрунзе должен командовать армией, я согласен быть у него начальником штаба.
Не было еще такого в молодой Советской республике, чтобы командующим армией назначали человека, не имеющего военного опыта. «Пусть Фрунзе едет на фронт комиссаром», — настаивали в Реввоенсовете.
Фрунзе спорить ие стал — комиссаром так комиссаром. Только бы отпустили на фронт.
Но совсем неожиданно для него в Центральном Комитете партии решили: Фрунзе назначить командующим.
26 декабря 1918 года приказом Реввоенсовета республики Михаил Васильевич Фрунзе был назначен командующим 4-й армией Восточного фронта, командармом-4, как тогда принято было называть.
С этого дня началась его действительная военная служба.
— Федор Федорович, — спросил он Новицкого, — не будем говорить обиняками. Скажите по-военному, по пунктам: почему вы отказались командовать армией? Почему настаивали, чтоб назначили меня?
Новицкий ответил, глядя прямо в глаза:
— Не решился взять на себя ответственность как бывший офицер царской армии, к которому бойцы будут относиться с недоверием. Это раз. Убежден, что вы отличный организатор. Это два. Верю в ваш военный талант. Это три.
КОМАНДАРМ-4
По частям 4-й армии Восточного фронта пронесся слух, что едет новый командующий, бывший царский генерал фон Фрунзе.
В ту пору по всему Заволжью разгулялись бураны. Морозы стояли такие лютые, что не нальешь воды в кожух пулемета — она сразу превращается в лед.
Никакого перемирия между красными и белыми, конечно, быть не могло, ио все же военные действия временно приостановились, части засели по деревням и станицам. Красные больше по деревням, где жил народ победнее, а белые — по богатым казачьим станицам.
Бойцы отдыхали, дисциплина кое-где ослабла, и этим воспользовались кулацкие сыпки, которых немало было среди мобилизованных в Красную Армию крестьянских парней.
Когда пришел приказ начать наступление на белых, в одном из полков 4-й армии вспыхнул бунт. Взбунтовавшиеся убили командира полка и комиссара. На переговоры с полком приехали товарищи из Реввоенсовета армии.
Они были зверски растерзаны…
Михаил Васильевич Фрунзе прибыл в штаб 4-й армии дней через десять после этих трагических событий. Вместе с ним приехал новый начальник штаба Федор Федорович Новицкий.
— В такой ситуации я вам не советчик, — признался Новицкий. — Во всем своем прошлом военном опыте не нахожу примера, как должен поступить военачальник, когда противник нажимает, а наша армия бурлит, митингует и совершенно не готова принять бой.
С немалым беспокойством ждал Новицкий, с чего начнет Фрунзе, как будет действовать в такой отчаянной, опасной ситуации. А новый командарм-4 всего лишь пару дней пробыл в штабе армии, стоявшем в Самаре. Выслушал сообщения штабистов и приказал закладывать сани: он поедет в Уральск.
— Не советую, — предупредил бывший начальник штаба. — Как раз в Уральске самые ненадежные, самые недисциплинированные части. Мало ли что может случиться…
— Я приехал командовать, а не заливать штаб слезами, — резко ответил Фрунзе.
Выехали без охраны, втроем: Фрунзе, Новицкий и адъютант командарма.
Ехали, завернувшись с головой в длинные косматые тулупы. На ночлег останавливались в селах. Михаил Васильевич подолгу расспрашивал хозяев о том, сколько у кого земли, сколько скота.
— Зачем вам все это? — спрашивал Новицкий.
— Надо знать условия, в которых воюем, — отвечал Фрунзе. — В этой войне придется брать не только высоты и водные рубежи. Гражданская война идет внутри каждой деревни. Кстати, вы обратили внимание? Все деревни здесь в низинах, а казачьи станицы — на пригорках. Как крепости стоят; убежден, что у них сверху вся степь пристреляна.
В стороне от дороги они увидели занесенную снегом землянку с плоской крышей.
— Сюда заезжать не стоит, — сказал возница. — Здесь зимовка киргизов[6].
— Почему же не стоит? — оживился Михаил Васильевич.
Сани свернули к зимовке. Навстречу кипулись злые тощие собаки. Приоткрылась дверь, запахло кислым молоком и овечьей шерстью. Выглянул хозяин, развел руками; мол, по-русски не понимаю.
— Аман ба? — приветствовал его Михаил Васильевич на киргизском языке, знакомом с детства. — Мал, джан аман ба? Кол, аяк тынш ба?[7]
— Аман, амап… — обрадовался хозяин зимовки и засуетился, захлопотал, приглашая в дом.
Михаил Васильевич долго разговаривал с ним. Про пастбища, про то, какую весну предсказывают старики.
В Уральск они приехали ночью. Нового командарма никто не встречал. По всему городу шла неугомонная беспорядочная пальба.
— С кем перестрелка? — спросил Фрунзе встретившегося красноармейца.
— Огонь по богу! — засмеялся тот. — Празднуем!
Новицкий ужаснулся.
— Послушайте, они же миллионы патронов за ночь выпустят!
Командарм и его спутники переночевали в гостинице. На другой день Фрунзе приказал вывести на смотр все части Уральского гарнизона.
Б Уральске стояли две бригады. Командир одной из них, Иван Плясунков, был молод, всего 23 года, и имел привычки самые партизанские. Дисциплины не признавал и старался держаться с бойцами по-свойски, чтобы никак не походить на офицера — настрадался он сам от этих офицеров, когда служил в царской армии. Однажды случилась с Плясунковым даже вот какая история. Когда бригада стояла на отдыхе в одной из деревень, красноармейцы, чтобы размяться, затеяли «стенку» — жестокий кулачный бой. Плясунков и не подумал запретить «стенку». Наоборот, кинулся в самую гущу, чтобы показать и силу свою, и отвагу, и крепость кулаков.
При таком характере, конечно, человеку не очень по душе само слово «смотр». Какое-то старорежимное генеральское слово. «Похоже, — думал Плясунков, — что этот Фрунзе и вправду «фон» и вправду бывший генерал».
А назавтра Плясункова с утра взяла горькая обида. Он получил приказ отправить в штаб взятый им в бою у белых военный оркестр — голосистые сверкающие трубы, гулкий барабан, звонкие литавры. Пушку и ту было бы ему легче отдать, чем оркестр.
Мрачный выехал Плясунков во главе бригады на городскую площадь. Там ему указали место на левом фланге. «Почему на левом? — возмутился он. — А кто на правом стоит? Мы Уральск брали — нам и правый фланг».
Обида на обиду. И вот уже показалось Плясункову, что он целый час тут на площади, на лютом морозе стоит. А генерала нет и нет. Да чего его ждать!
Плясунков приподнялся на стременах, скомандовал своей бригаде:
— По квартирам марш!
Бригада ушла. Другие части остались на площади. В назначенный час появился командарм и приказал начать смотр. Части вразброд двинулись мимо сидящего на коне командарма.
После смотра Фрунзе собрал командиров:
— В частях нет порядка, нет дисциплины. Кто разрешил уйти одной из бригад?
Командиры смотрели на Фрунзе неприязненно: «Нечего заводить у нас старорежимные порядки, смотры и парады. Не царское время. В бою мы не подведем. а маршировать перед его превосходительством не желаем».