«Да, я должен научиться думать так, как думает иноземец из холодной страны. Теперь это крайне важно. События принимают поразительно благоприятный оборот. При условии тщательного планирования своих действий я буду способен использовать мои новые преимущества теперь, когда рубин здесь, в Аркоте. Выступит ли действительно мой отец на Мадрас? Я надеюсь, что да, потому что даже неприкасаемые могут обрести выгоду от драки между собакой и свиньёй. В мире, в котором приходится действовать принцу, смерть является наказанием за отставание на один прыжок, но я буду набобом Карнатики, и не моя голова, но голова Махфуза покатится в навоз».
Чтобы отогнать боль, он сконцентрировал сознание на императоре Аурангзебе, зная, что имеет немало крови этого необыкновенного человека в своих жилах. «Великий человек. Величайший. Аурангзеб не остановился перед обезглавливанием двух братьев и заточением своего отца. Он знал, как справиться с иноземными пиратами, нападавшими на корабли хаджи[63], перевозящие паломников в Мекку: он заставил голландские, английские и французские компании выделять корабли для охраны этих транспортов и требовал компенсацию за каждое захваченное судно Моголов. Скоро европейцам вновь придётся иметь дело с таким лидером, — думал он, — и даже индусы признают меня живым воплощением Аурангзеба. Скоро. Очень скоро».
Какое-то движение в воде неожиданно возвратило Мухаммеда к действительности. Он ощутил, как рябь коснулась его груди, но не открывал глаз. Фазхул всегда посылала к нему в этот момент девочку-рабыню. Каждый полдень к нему приходила сюда та самая рабыня, исключительно чувственная, умелая и ритуально очищенная для наслаждения девочка. Избранная благодаря крови Раджпутов, благодаря её жаркому, сильному сексуальному аппетиту и манерам тигрицы.
Он открыл глаза и был сильно удивлён. Раджастанской девочки-рабыни не было; над бассейном, отражаясь в дрожащей воде, стоял кто-то другой.
Это была не девочка, но женщина, старше её, укутанная в поразительно призрачные муслиновые вуали, бледнобирюзовые и иллюзорные, как лунный свет на весенней росе. По воде шла рябь от её руки, и капли, как бриллианты, падали с её длинных пальцев. Он изумлённо глядел на неё, как будто она предстала ему в видении, и дрожь снова стала овладевать им.
— Леди...
Он видел, что она прошла все шестнадцать обрядов украшения тела: руки и ноги её были татуированы малиновой хной, он ощущал запах мускуса, тыквы и сандалового дерева; её волосы стекали иссиня-чёрной волной от узкого, как лезвие ножа, пробора, под которым был знак синдора. Её выщипанные брови были дугами сабель, чувственные губы — изогнутым луком. Её глаза были подведены и удлинены кохлом[64]. Серебро было на каждом её суставе: браслеты на щиколотках, на предплечьях, браслеты на руках, кольца на длинных пальцах рук и на пальцах ног и огромный сапфир в центре живота.
— Леди, — сказал он и начал подниматься из воды. — Кто вы?
— Моё имя — Хаир ун-Нисса. Я прибыла для вашего наслаждения, господин.
Голос — как журчащий ключ. Она пошла к нему, вступив в яркий солнечный свет, вливающийся через свод Наслаждений в грот. За ней грациозно следовали две её спутницы. Воздух в гроте был охлаждён водою, и ароматы садов делали его сладким, как вино. Он последовал за нею, роняя капли холодной воды на мрамор источника, затем — на ковры и подушки; он не мог более сдерживать бившей его дрожи. Он осознавал без стыда, что его съёжившийся член был теперь мал, как грецкий орех. Её молодые спутницы набросили на него полотенца, просушивали его кожу и волосы, шепча неземные обещания, втирали ароматные масла в мускулы, масла, согревающие его глубинным огнём.
Эта куртизанка была, очевидно, одной из самых лучших, которых можно купить за деньги, достигшая совершенства в эротических искусствах. По внешности она была хоури[65], сошедшая на землю, но женщины слишком часто становились смертельным оружием в руках могущественных мира сего. Проще простого было отравить мужчину любовно предложенным напитком, либо спутнице куртизанки — вскрыть жизненно важный кровеносный сосуд, либо самой ей — потянуться вниз с лезвием, когда мужчина с жаждой устремляется к заветному моменту, и обрезать его. Он воображал себя, воющего от боли в коридорах дворца, обнажённого, с кровью, стремительно покидающей его, невозвратимо утратившего своё мужское естество в результате умело нанесённого удара специалиста-убийцы.