Все вопросительно посмотрели друг на друга.
— Почему мы должны верить тому, что вы говорите, Флинт? Вы обманули Совет, заставив его сопротивляться французам, и смотрите, чего мы добились. Ничего!
— Ну тогда слушайте внимательно. Я предложил Ла Бурдону выкуп в десять лакхов за Сен-Джордж, и он принял его!
— Что? — спросил Проули. — Вы говорите, что он уберёт свою эскадру? Так просто?
— За десять лакхов серебром, да. Посмотрите в окно.
Все перешли к окнам, выходящим на море. Никто из них не имел ни малейшего представления, на что их призывали посмотреть. Снаружи была тьма, бесконечная и беззвёздная, в которой мерцали лишь созвездия корабельных огней.
— Французские корабли — на месте, там, где и были! Что здесь нового?
Стрэтфорд иронически рассмеялся.
— Да, они там, верно. Но что ещё вы видите? Море ровное, как зеркало! Ни дыхания ветерка! Видишь ли, Проули, у Ла Бурдона нет иного выбора. Он достаточно долго плавает здесь и знает, что это — сезон ураганов, которые могут разбить его грабительский флот в щепки. Он понимает, что означает это спокойствие, и уберётся, даже если ему самому придётся верповать[69] каждое судно от берега.
Сайкс отвернулся от окна.
— Мистер Флинт, если французский адмирал и так должен уйти, зачем вы обещали ему выкуп?
— Ты должен предложить человеку хоть что-то, если хочешь, чтобы он раскрыл тебе свои секреты. Видишь ли, на подготовку флота уходит полнедели. Я должен был знать, когда он планирует уйти, чтобы приготовиться.
— Приготовиться к чему?
Стрэтфорд разочарованно махнул рукой.
— Я вижу, что распеваю псалмы сам перед собой, пытаясь уговаривать таких, как вы. Может быть, вы проявите больше уважения к твёрдому металлу. — Он вновь начал терпеливо объяснять им, что их ожидает. — Поверьте, Да Бурдон поднимет паруса послезавтра. Корабля для вас не будет. Так что перед вами два пути: вы можете остаться здесь с подхалимом Проули и испытать ещё больше французского радушия по прибытии месье Дюплейкса. Или можете пойти со мною и получить плату, которую заслуживаете.
Он выудил из кармана горсть тяжёлых серебряных монет и бросил их так, что они запрыгали по отполированному полу тикового дерева. Некоторые из клерков бросились за монетами и начали пробовать их на зуб.
— Шиваджи!
На зов подошёл слуга.
— Скажи им, насколько больше монет, чем здесь, ты видел.
— Много больше, сахиб. Пандрах лакх. Пятнадцать лакхов.
Они вздохнули от изумления. Официальное жалованье клерка было менее десяти фунтов в год — сто пятьдесят рупий. Сумма, которую назвал слуга Флинта, составляла столько, сколько каждый из них мог бы заработать за десять тысяч лет!
— Вы нужны мне, и я дам вам по сотне рупий каждому. И обещание, что каждый, кто поплывёт со мной, будет встречен как герой в Калькутте.
— На чём же вы отправитесь в Калькутту? — спросил один из них.
— На «Удаче».
Калли со своими ребятами должны были плыть на одной лодке, Флинт со своими — на другой. Два часа у них ушло на то, чтобы забрать последнее серебро с усадьбы Сэвэджей в Трипликани и доставить его к месту встречи. Теперь они встретились на тёмном берегу к северу от Мадраса.
Они столкнули в воду, провели через полосу прибоя два баркаса и начали грести к стоянке кораблей. Серебро лежало в сейфах, привязанных к линям тридцати саженей длиной с пробковыми поплавками на концах на случай затопления. Верхом на сейфах сидели Корнелиус Морган и братья Мак-Брайды, в другой лодке — три независимых торговца, которые знали, что им предстоит делать. Чарльза Сэвэджа здесь не было. Он ничего не знал об этом предприятии, как не догадывался и о намерении его дочери выбраться из крепости с Робертом Клайвом и Эдмундом Маскеленом.
Звук этих весел, ритмично погружающихся в посеребрённую звёздами воду, успокаивал Стрэтфорда. Неожиданно он вспомнил о своей Энни и почувствовал укол вины по отношению к Хэйдену, прежде чем вновь окреп в своей твёрдости.
«Видишь, какую рану ношу я в себе? — думал он с горечью о своей умершей жене. — Ах, почему ты должна была покинуть меня, Энни? Почему моё сердце порой вновь открывается и истекает кровью от любви к тебе? Разве ты не видишь, как мысль о тебе мешает мне, когда нужно быть безжалостным?»
Он крепче сжал румпель. «Любому глупцу ясно, что романтическая любовь — занятие для слабоумных. В этом занятии нет ни пользы, ни смысла. Другое дело — торговля, где человек стремится приобрести богатство, и ты можешь видеть в конце концов результаты своих трудов. Моголы согласны в этом с нашими аристократами: брачные союзы должны заключаться ради взаимной выгоды».
69