— Извините меня. Я заснул. Мне приснился сон.
Она виделась ему тёмной тенью, заслоняющей солнце.
На ней были длинные юбки, достигающие щиколоток. Средняя часть тела была обнажена; грудь покрывал тесно прилегающий лиф, закреплённый спереди. Г олову и плечи покрывала тонкая накидка с изящной золотой вышивкой по краю прозрачного материала.
— Я гуляла внизу среди солнечных часов и услышала ваш крик. Я подумала, что вы обнаружили скорпиона или, может, он обнаружил вас. Что за сон вы видели? Расскажите, и я открою вам его смысл.
— Я... Да ничего особенного. Всё в порядке, спасибо.
— Разве вы не знаете, что опасно спать на солнце? Это может привести к сумасшествию.
— Я не хотел этого.
Занавеси загораживали вид на сухое плато вдали, но защищали Павильон Наслаждений от нескромных взглядов снаружи. С этой выгодной позиции они могли видеть любого, поднимающегося по ступеням, но никто не мог видеть их.
Ясмин подошла к нему:
— У вас сильно покраснело лицо. Дайте-ка я взгляну.
Она встала на колени и взяла бутылочку янтарно-жёлтого масла, стоявшую между подушками, затем налила немного масла на ладонь и нежно нанесла его на его щёки и лоб.
— Это — особенное масло, которым пользуются куртизанки. Оно нежно поцелует вашу кожу, и она не обгорит.
— Вы так добры, леди, — вздохнул он, отдаваясь чувству облегчения и наслаждения. — Так добры.
— Вы не пошли с другими, — сказала она безразлично.
Это был не вопрос, но он чувствовал, что должен ответить.
— Пошёл с ними? Нет. Я заснул и... думаю, что это — из-за пунша.
— Гостеприимство Музаффар Джанга... не такое, как кажется.
— Я думал, что Коран запрещает вам пить крепкие напитки, — сказал он смущённо, — и то, как леди принца были одеты...
Она поправила свою вуаль, тонкую и почти прозрачную.
— Коран даёт руководство относительно многих вопросов, но в этом мире каждый человек берёт из него только то, что позволяют ему исполнить его силы.
Она окунула пальцы в масло и провела ими по тыльной стороне ладони.
— Я думаю, что царские дворы Моголов можно назвать раем. Мы как бы считаем себя уже умершими и прошедшими судилище. А в подобном месте земные грехи уже не имеют значения.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и когда заговорил, его голос уже был крепче.
— Однако мы ещё не умерли. И это удивляет меня, что в наше время нет запрета на алкоголь при дворе низама. А также на курение табака или даже на гашиш.
— Это верно, что низам — мусульманин и защитник веры, и поэтому его двор соблюдает дневной пост в течение месяца Рамадана[71]. — Она, повернув вверх ладони, изобразила руками две чаши уравновешенных весов. — Но он также является разумным правителем, который не чуждается и праздника Холи в день равноденствия, который соблюдают индусы.
— И он не видит в этом противоречия?
— В Индостане, или в Бхарате, как индусы сами называют его, вы обнаружите много необычных сочетаний из различных культур, которые здесь слились. На берегах Бхарата сошлось много наций. Прошла сотня лет, и англичане пьют здесь китайский чай и йеменский кофе, разве не так?
— Да, это правда.
— Не забывайте, что ислам был в Декане — южных землях Индостана — почти пять сотен лет. И, следовательно, сам Декан оказывал столь же долгое влияние на ислам.
«Да, — думал он. — Она права. Вот почему так трудно порой понять этих людей. Они представляют собой удивительную смесь. Они не чистые мусульмане, но и не являются индусами. Они даже близко не напоминают нас. Наши церкви и законы, короли и наш Бог, наши традиции и идеалы, всё это — совершенно иное».
— Но все люди одинаковы за внешней оболочкой, — сказала она, почувствовав его мысли. — Разве не так?
— Я не знаю, — он посмотрел на неё задумчиво. — Если вы имеете в виду, что мы все страдаем от боли, я соглашусь. Если вы имеете в виду, что мы все испытываем радость и горе, восторг и печаль, я вновь соглашусь. Но если вы подразумеваете, что мы думаем одинаково, ваш народ и мой, то я бы сказал, что это совершенно не так.
— Вы можете читать в умах людей?
— Я просто сужу об этом на основании поведения людей.
«Здесь более глубокие причины различий, — думал он. — Наша культура — как молодой дуб, сильная и рвущаяся вверх, в то время как здешняя цивилизация — как искривлённое фиговое дерево, подобна Древнему Риму в дни его гибели. Я понял это лишь после сражения. Они на закате своей славы, как плод, созревший для того, чтобы его сорвали и съели. Мой отец всегда так считал, но я никогда прежде не понимал, что он имеет в виду».