— Посмотри на небо там, Ясмин! Какое удивительное зрелище, правда? — с восторгом сказал Хэйден.
— Да. В детстве в поисках уединения я любила приходить к месту, очень похожему на это, — ответила она взволнованным голосом. — И когда здесь никого нет, я представляю, что опять нахожусь во дворцах в Дели или на стенах Красного Форта, гляжу на излучину реки Джамны, на которой стоит несравненная гробница Агры.
— Ты говоришь об этом как о необыкновенном и загадочном месте.
— Это — памятник великой любви, Хэйден: белая мраморная усыпальница, Махал Мумтаз, жены шаха Джахана. В мире не может быть ничего, сравнимого с этим.
Тонкая песчаная пыль шуршала на шёлковых подушках, в которые они погрузились. Сверкнувшая вдруг снова молния, ярко засиявшая на фоне непроницаемо серой части неба в виде сверкающих стрел, обрадовала и поразила его; её же испугала. Вдали послышался раскат грома.
— Ты слышала? — прошептал он.
Она спрятала голову у него на плече.
— Индусы говорят, что это боги воюют на небесах. Гарадж — это вопль дракона Вритры, поражённого Индрой.
— Но ты не веришь в это? Ты была смелой во время шторма на море. Почему же ты дрожишь теперь?
— Своей молнией он раскалывает горы, создавая реки и тучи, давая нам вновь солнце и рассвет. Это опасно! Простые люди говорят, что Индра владеет огромными силами. Разве ты не видел деревья, разбитые и сожжённые его ударом? Неразумно оставаться здесь, на этом высоком месте, Хэйден.
— Но ты не веришь в Индру. Ты же мусульманка. Если эта молния создана Аллахом, зачем же нам убегать от неё? Давай прославлять дело Его рук.
«Электрические разряды великолепны», — думал он, ощущая возбуждение от окружающего зрелища.
— Я могу доказать тебе, что нам нечего бояться. Быстро, считай секунды! Эк, до, тин, чар, панч, чхе, cam, атх, — считай со мной, Ясмин, — нау, дас, джирах, вот теперь, ты слышала это?
— Почему ты считаешь, Хэйден? Это что, английское заклинание, защищающее тебя?
— Нет! Чтобы определить расстояние. Каждые пять секунд — это одна миля. Последняя молния была от нас на расстоянии больше двух миль. Она не может нам ничего сделать.
Ещё вспышка, яркая, фиолетовая и долгая, а дождя всё не было, но пыль на земле, в пятидесяти футах от них, закручивалась в быстрые вихри.
— Электрическая жидкость может воспламенять дух, — сказал он, полный восхищения. — Это — поразительная вещь! Ты знаешь, что в Европе есть машины, которые могут производить молнию?
Она слушала, крепче прижимаясь к его груди.
— Твои шутки очень странные. Мне они не нравятся.
Её руки покрылись гусиной кожей, он ощущал это под просвечивающим муслином, покрывающим её.
— Это не шутка. Это правда. Я слышал о такой машине, у неё есть изогнутая ручка, любой может повернуть её и получить небольшую молнию вот такой длины. — Он показал расстояние в дюйм между своими указательным и большим пальцами.
— В Европе действительно великие мудрецы, если они могут делать это. Но это не поможет нам ничем. Потому что люди вкусили от Древа Познания в эдемском саду, и мы все прокляты.
— Почему ты дрожишь?
— Держи меня, баба[74].
Он опять заглянул ей в глаза, увидел, как её голова склонилась, а губы раскрылись, и он наклонился к ней, а затем поцеловал. Жадно, в уверенности, что поступает неверно и очень дурно, но желание оказалось сильнее его.
Дождь начался. Крупные капли, как Божьи слёзы, падали, разбиваясь о пыльный камень. Громкий шелест на куполе башни возвестил о том, что дождь перешёл в ливень. Туман из мелких брызг увлажнял блестками ковёр, шёлковые подушки и их обнажённые тела, слившиеся воедино. Непогода бушевала с тем же неистовством, с каким молодые люди отдались друг другу.
Солнце уже закрывало цветы лотоса Брахмы[75], когда Мухаммед Али Хан пошевелился, возвращаясь к реальности.
Он стоял на коленях в центре квадратного острова из белого мрамора, сооружённого в середине маленького водоёма. Остров был огорожен невысокими, по колено, плитами песчаника темно-каштанового цвета, прорезанными насквозь геометрическими узорами. Четыре маленьких мостика, всего десяти шагов в длину, соединяли остров с краями водоёма. Поверхность воды между мостиками отражала ослабевающую голубизну неба. На ней плавали три вида цветов лотоса. Чашечки этих цветов с розовыми краями поднимались над огромными листьями.