Все эти многочисленные исследования привели Мечникова к конечному выводу, что открытые Берингом антитоксины обязаны своим существованием все тем же фагоцитам.
«Мы, русские, гордимся Мечниковым»
Напряженнейшая изо дня в день, без отдыха, работа на протяжении ряда лет давала себя знать. Илья Ильич обратил внимание на перебои своего сердца. Шел 1897 год, Илья Ильич достиг тогда пятидесяти двух лет — предстояла еще огромная работа по борьбе с тяжелейшими заразными болезнями; ради этого необходимо было подремонтировать свое собственное здоровье. Решено было отправить Илью Ильича в Швейцарию на две-три недели для полного отдыха, после которого надо было ехать в Москву на международный съезд врачей.
Илья Ильич очень любил отдыхать в горах. Он писал об этом: «…Тяготение к горам, которое я ощущаю каждое лето и которое я испытываю и теперь, в сущности, должно быть, есть результат органической потребности в прохладном воздухе… Я не люблю душного лета Севра. От здешней жары я не высыпаюсь как следует, гулять, как зимой, тоже не могу. В этом весь секрет страсти к горам».
В начале августа 1897 года Мечников приехал в Москву на XII Международный медицинский конгресс. Илья Ильич был уверен в том, что и на этот раз его противники в науке об иммунитете будут разбиты неопровержимыми данными его последних исследований.
Мечников в Москве должен был сделать два доклада: о фагоцитарной реакции по отношению к токсинам и о чуме.
Илья Ильич использовал трибуну конгресса и для того, чтобы дать отпор попыткам вульгаризации и фальсификации дарвинизма.
Одним из первых на конгрессе выступил немецкий ученый Вирхов. В свое время он требовал запрещения преподавать дарвинизм в школах, мотивируя это тем, что эволюционная теория несет с собой идеи социализма. В системе «научных» взглядов Вирхова было также стремление доказать принадлежность немцев к «высшей расе».
Живой организм по Вирхову представляет собой арифметическую сумму кирпичей жизни — клеток. Каждая клетка, говорил Вирхов, живет в организме своей жизнью. Целостность организма Вирхов объявлял фантазией.
Все развитие биологии и медицины целиком подтвердило вывод Фридриха Энгельса о том, что учение Вирхова не соответствует научной и диалектической точке зрения. Друг Ильи Ильича великий русский физиолог Иван Михайлович Сеченов указывал, что «клеточная патология (Вирхова)… как принцип — ложна».
О том, какое впечатление произвела речь Вирхова на Илью Ильича, можно судить по его письму к Ольге Николаевне:
«…Вирхов говорил целых 50 минут. Это была какая-то старческая болтовня, из которой при всем желании ничего нельзя было извлечь. Речь шла о Парацельсе[28] и Мальпиги[29], трихинах и обо всем чем угодно. К тому же он говорил так плохо, что его с трудом можно было слышать, несмотря на то, что я сидел очень близко от него».
Через несколько дней состоялся доклад Ильи Ильича Мечникова о токсинах, а еще через день — о чуме. Успех обоих сообщений Мечникова был блестящим.
Известный общественный и медицинский деятель доктор Бертенсон писал в эти дни Ольге Николаевне Мечниковой о триумфе ее мужа:
«Чувство глубокой симпатии и душевного уважения к Вашему супругу дают мне смелость обратиться к Вам с этими строками… Цель этого краткого послания — сказать Вам, что на первом общем собрании Илья Ильич был героем дня. Уже появление его на эстраде вызвало гром рукоплесканий, долго не смолкавших; когда же он кончил свою замечательную, глубоко интересную, живую речь, многотысячная толпа, наполнявшая Большой театр, пришла в неописуемое движение — аплодисментам и живому горячему проявлению симпатий… не было конца. Присущая Илье Ильичу скромность лишает его возможности вполне оценить силу собственного успеха… Речь была во всех отношениях блистательная и произвела па всех русских и нерусских самое глубокое впечатление.
Мы, русские, гордимся Мечниковым, и я счастлив, что могу Вам это сказать…»
Другой свидетель торжества идей Мечникова на Московском конгрессе — товарищ Ильи Ильича французский ученый Нокар, с своей стороны, писал Ольге Николаевне:
«Не верьте ни слову из того, что говорит Вам Илья Ильич. Он имел безумный успех… Он был подобен Сибилле[30] на треножнике».
29
30