Дэниел принял у пока ещё полковника Фальконера гранки:
— Закавыка в том, Фальконер, что я никак не определюсь, печатать мне это или нет?
— Вы редактор, Дэниел, не я. — скрывая волнение, Фальконер тоже закурил.
Его так и подмывало спросить, не слишком ли густо статья мажет дёгтем армейское начальство, но он боялся, что Дэниел сочтёт такой вопрос проявлением той самой, бичуемой им в передовице, робости и впишет другое имя.
— Но ты — наш человек? — уточнил редактор.
— Если вы имеете в виду, намерен ли я сражаться до последней капли крови, то мой ответ: да! Если вы имеете в виду, брошу ли я на произвол судьбы Сентервилль с Манассасом, то мой ответ: нет! А если вы имеете в виду, заставлю ли я народ копаться в земле, добавляя канав под Ричмондом, то мой ответ: никогда!
Трескучее витийство Фальконера не произвело на Дэниела заметного впечатления. Газетчик молчал. Молчал так долго, что Фальконер почувствовал себя неуютно. Тогда Дэниел заговорил вновь:
— Тебе известен размер войска МакКлеллана?
— Очень приблизительно.
— Нам известен точно. Однако напечатать цифру мы не можем, потому что это значило бы разом убить боевой дух народа и армии. «Юный Наполеон», Фальконер, располагает более чем ста пятьюдесятью тысячами солдат, пятьюдесятью тысячами лошадей, двумястами пятьюдесятью пушками. Здоровенными пушками, Фальконер. Тяжёлыми бандурами на огромных колёсах, которые переедут наших бедных южных ребятишек и не заметят. Да и сколько у нас наберётся бедных южных ребятишек? Семьдесят тысяч? Восемьдесят? А когда истекают сроки их контрактов? В июне? В июле?
Основная масса добровольцев заключила договор на год службы, по истечении которого они намеревались разойтись по домам.
— Нам не избежать введения всеобщей воинской повинности, Фальконер, — Дэниел помахивая хлыстом, смотрел на потоки извергаемой небесами жидкости, — Не избежать, если не покажем самозваному гению МакКлеллану, где раки зимуют.
— Нация не потерпит позорного тягла воинской повинности. — заявил Фальконер напыщенно.
— Нация, полковник, потерпит что угодно, лишь бы выиграть войну. — хмыкнул Дэниелс, — Вопрос в другом: ты ли поведёшь этих призывников в бой? Ты — мой человек? Должен ли «Экзаминер» поднимать тебя на щит? Твой ведь военный опыт, насколько мне известно, не слишком велик?
— Я… я способен мыслить широко. Не зацикливаясь. — торопливо ответил полковник.
Дэниел повернул голову и недобро воззрился на виргинца снизу вверх:
— Новому и неопытному командиру бригады необходим толковый и опытный заместитель. Разве нет?
Фальконер широко и действительно искренне улыбнулся:
— Я уговорю моего сына Адама перейти ко мне под начало. Сейчас он служит в штабе у Джонстона, так что опыта ему не занимать, а уж честнее и толковее него в Виргинии не сыскать.
Когда Фальконер заговорил о сыне, с него впервые с начала разговора сполз напускной пафос. Адама он любил, и не только потому, что был его отцом. Доблести и добродетели Адама были видны всем окружающим, и Фальконер гордился сыном. Иногда он думал, что Адам — лучшее, что удалось ему в жизни; успех, искупающий любые неудачи. Полковник смущённо обратился к адвокату:
— Вот Делани может подтвердить, он с Адамом знаком. Да, Делани?
Бельведер Делани не отреагировал на реплику Фальконера. Дэниела поцокал языком и мотнул головой:
— Нет-нет-нет, Фальконер. Не стоит подставляться так по-дурацки. Попахивает фаворитизмом. Или непотизмом? Как правильно, Делани?[3]
— Правильно «непотизм». — дал справку адвокат, не глядя на Фальконера, чьё лицо сейчас напоминало гримасу карапуза, получившего незаслуженный удар хлыстом.
— «Экзаминер» не потерпит непотизма, Фальконер. — нахально оскалился Дэниел, делая знак Делани.
Тот послушно открыл центральную дверь и пригласил на веранду тощее дрожащее создание в поношенной мокрой форме. Субъект был немолод, и жизнь его изрядно потрепала. Чёрную клочковатую бороду присыпала седина, глаза запали, а рассечённая шрамом щека дёргалась от тика. Незнакомец был простужен, но текущий нос он, не чинясь, промакивал рукавом, а рукав вытирал о бороду, усеянную хлопьями засохшей, но вновь раскисшей от дождя табачной жвачки.