— Можешь, — отозвался юноша, не зная, как благодарить Симона — теперь на душе уже не так скверно.
— Мне надо вернуться в Капернаум сегодня же. Верно, кто-нибудь из соседей поможет перенести вещи.
До наступления темноты Даниил успел подняться в горы и объяснить Рошу, что произошло. Вожак выслушал его в молчании, а потом заговорил:
— И что — твоя полоумная сестра важнее борьбы за свободу?
— Нет, — вспыхнул Даниил. — Но я не могу оставить ее одну.
— В синагоге гордятся милосердными делами. Пусть они о ней позаботятся.
Даниил вспомнил нетронутые куски хлеба на полу.
— Она с голоду помрет.
— Говорил я, есть в тебе мягкость.
На этот раз Даниил не отвел взгляда, спокойно посмотрел в глаза вожаку, произнес тихо:
— Я тебе докажу — ты не прав. И в селении не забуду, ради чего живу. Вот увидишь. Сердце мое здесь, в горах. И этого мне не забыть. Но сейчас пора возвращаться, завтра переезжаю в дом Симона Зилота.
Наутро он складывал в маленьком домике пожитки. Впрочем, собирать было почти нечего. В те годы, когда он здесь жил, у бабушки было немало добра. Он помнит — голубое керамическое блюдо, она им очень дорожила. А на стене коврик из красной пряжи. Наверно, проданы в голодные дни. Все, что имело смысл забрать из этой развалюхи, уместилось в один узел.
С той минуты, когда бабушка умерла, Лия сидела тихо, как мышка, ждала, сложив на коленях руки. Словно маленький ребенок, делала, что скажут, ела, что он ей приносил.
— А бабушке не хочется есть? — спросила она однажды.
— Нет, — ответил Даниил.
— А там не холодно, где она сейчас?
— Нет, ей никогда больше не будет ни холодно, ни голодно, — пообещал брат.
Теперь он терпеливо пытался объяснить ей, что они отправляются жить в другое место:
— У Симона дом гораздо лучше. Там нет крыс, не холодно, и крыша зимой не протекает. У тебя будет постель, как у богатых девочек.
Она слушала, голубые глаза широко раскрыты. Даниилу казалось — сестра все поняла. Но когда пришла пора выйти из дома, выяснилось — он ошибся. Стоило только широко раскрыть дверь, как она шарахнулась от света, словно от меча над головой. У домика собралась кучка соседей — поглазеть на переезд. Лия бросила на них взгляд — и вжалась в стену. Что бы Даниил ни говорил, как ни уговаривал, она не двигалась с места. У юноши чуть не лопнуло терпение. Как же хочется схватить ее в охапку и, невзирая ни на что, перенести в новый дом. Но чутье подсказывало — потащи он ее силой, никогда уже сестра не станет доверять брату. В конце концов он вышел из домика — поговорить с соседями.
— Так не получится, — буркнул он. — Лии невмоготу взгляды людей. Ей ни за что не пройти по всему селению. Придется оставлять ее здесь одну, пока я работаю.
— Тогда ты лучше привяжи сестру, — посоветовал сосед, с опаской жавшийся в сторонке. — У моего родственника дочь одержима бесами, так он ее на цепь посадил.
Даниил покачал головой. Видел он этих людей, несчастных, безумных созданий, привязанных к дереву, как собаки. Нет, с Лией такого не будет, лучше уж он останется здесь вместе с ней, и пусть домик рассыпается вокруг них в прах. Он вернулся в дом, хлопнул дверью — наземь обрушилась туча пыли и глины.
После полудня в дверь робко постучали. У порога стояло странное сооружение, никак не догадаться, что это такое. А рядом ухмылялся во весь рот живущий неподалеку пожилой плотник.
— Это носилки. В таких знатных римских матрон носят. Посади сюда сестру, ей будет покойно, словно в своей постели. Моя жена сшила вместе плащи — получились занавески. Четверо мужчин ждут за углом — тащить носилки, но мы не покажемся на глаза, пока она не заберется внутрь.
И снова у Даниила перехватило горло. Ему стало ужасно стыдно. Отчего они так добры к нему, отверженному изгою, которого до вчерашнего дня никто толком и не знал?
Соседи разошлись по домам, и Даниил смог убедить сестру выглянуть на улицу:
— Смотри, так путешествуют только царицы. Наверно, в таких вот носилках царица Савская прибыла в гости к царю Соломону[54]. Ты садись внутрь, и мы задернем занавески, плотно-плотно. Сама не заметишь, как окажешься в новом доме.
Девочка покачала головой. Он ее не торопил. Видно было, любопытство уже проснулось. Глаза Лии то и дело останавливались на двери.
— Никто меня не увидит? — наконец прошептала она.
— И конца мизинчика.
— А отсюда нужно уйти, да, Даниил?