– А тот, с зубом? – вспомнила я.
Это был мой «старший», хотя ему вряд ли было больше сорока. Гитарист с длинными, жесткими, как мочалка для мытья посуды, волосами (я в то время осваивала музыкальный бизнес) и очень сексуальный, в лисьей манере. Однажды ночью у него умер кот, и он вышел похоронить его в лунном свете. А на следующий день пришел домой с бриллиантом в переднем зубе.
– А тот, с круглосуточной эрекцией? – спросила я.
– И он был не так уж плох, – сказала она.
– А тот, с которым я была уже в постели, но оба забыли, что…
– Стоп, – вдруг сказала Тереза. – Это невыносимо. Кажется, я плохо тебя воспитала. Почему все это звучит так отвратительно?
– То же самое и я им сказала.
Тереза встала, насыпала в чашку кукурузных хлопьев и поставила ее передо мной.
– Можно подумать, ты никогда не влюблялась. Очень милые были молодые люди, – сказала она, – я помню несколько разбитых сердец.
– Они не в счет, – ответила я. – Оба.
– Почему не в счет?
– Потому что бросили меня.
– Очень даже в счет.
– Нет, не в счет, – сказала я. – То есть, если вернуться к лодкам, они как бы звали меня в лодку, а потом обнаружилось, что там для меня нет места. – Тут я сказала: – И все же я рада, что не проявила опрометчивости и не вышла замуж за кого-то из них. Впрочем, была одна лодка – проплывала в ночи… – Я умолкла. Меня и саму удивило, что я ощутила вдруг настоящую боль—где-то между ребрами и горлом. Я старалась не подать виду, но лицо исказилось от усилий. Тереза изумленно посмотрела на меня.
– Кто? – спросила она. Я не ответила.
– Скажи, – повторила она.
– Ты знаешь, – ответила я, – тот, с которым родство душ…
Мне стало неловко от этого клише, но мое подсознание явно не имело никаких снобистских претензий, так как, произнеся эти слова, я ощутила, что боль усиливается.
– Когда чувствуешь, что что-то идет не так, – проговорила я, – задумываешься, не напутал ли чего Господь Бог, – ведь то, что должно случиться, не случается. А он был Тот Единственный, и теперь это никогда не сбудется, так и умрешь, а живешь-то всего один раз.
– Кто он? – спросила Тереза.
– Это неважно.
Она посмотрела на меня.
– Честно, – сказала я. – Его нет, он давно пропал.
– Ты это серьезно? – недоверчиво и даже рассерженно спросила Тереза. Какое-то время она рассматривала меня. – Кажется, серьезно. Да? Не могу поверить. Где ты нахваталась про «Единственного»? Это заблуждение. Полная чушь. И хотя Дэвид и, как его, Саймон, строго говоря, завершили ряд – это все же не вся история. То есть, возможно, ты сама прогнала их.
Молчание.
– Это все были лодки! – воскликнула Тереза.
– Не кричи.
– Я не кричу, – сказала она. И она действительно не кричала, но для меня ее слова прозвучали очень громко. Потом, уже потише, она спросила: – Ты что, не любишь Эда?
Я задумалась.
– Ну, вроде бы и люблю, если представлю, что он попал в аварию или что-то в этом роде. Если представлю, что он лежит на дороге и умирает, я думаю, что заботилась бы о нем, держала за руку и говорила, как люблю его и как хочу, чтобы моя любовь вернула его к жизни.
Тереза рассмеялась.
– Ну что ж, – сказала она. – Этого достаточно. Ты любишь его.
– Но… Я не знаю, – сказала я. – Не знаю, не достаточно страсти. То есть он так добр, и мягок, и мудр, и достоин, и трудолюбив, и… м-м-м… чист, и сексуально нормален, и не курит. И говорит о своих чувствах, и смешит меня, и у меня не вызывает возражений, как он одевается, и умеет готовить, и сам меняет постельное белье.
– О господи, конечно же, в нем должно быть что-то не то, – раздраженно сказала Тереза.
Я на какое-то время задумалась.
– Он болеет за «Астон-Виллу», – сказала я. Она улыбнулась. В ее взгляде была материнская неясность.
– Знаешь что, – сказала она. – Иногда труднее всего делать то, что хочешь.
Глава седьмая
Я поехала обратно в Лондон и, когда зарулила в гараж к Маку, увидела, что на крыльце меня дожидается Делла. Я вышла из машины и вдруг завопила:
– Где NOT 2В?
– Что? – не поняла Делла.
– «Ягуар»! – сказала я, указывая на место рядом с моей машиной, а точнее, с машиной, которую мне оставил Мак. После покупки номерной знак «Ягуара» должен был быть 2В, а моей маленькой – NOT 2В. Но в агентстве, где выдают права, все перепутали, и номера поменялись местами.
– Это меня убивает, – сказала Делла. – Все это дерьмо с «быть или не быть».[28]
– Значит, его украли, – сердито сказала я и провела Деллу в дом.
– Рада тебя видеть, – сказала она, – очень мило с твоей стороны зайти ко мне, как и полагается лучшей подруге.
– Бог мой, – сказала я, заметив в прихожей старую, задрипанную кожаную сумку гигантских размеров. – Мак вернулся.
Я прошла на кухню, Делла за мной.
– Он никогда так не делает, – объяснила я. – Никогда не устраивает сюрпризов.
– Ты до сих пор во вчерашнем платье, – сказала она. – Что случилось?
– Заезжал Эд.
– О бо-о-о-о-оже!
– Нет, – сказала я. – Пришел. Ушел.
В этот момент снаружи раздался писк запираемой машины, входная дверь хлопнула, и в комнату вошел Мак. Впрочем, сказать, что он вошел в комнату, – значит погрешить против истины. Правильнее: он сам стал комнатой – Мак, подобно вакууму, засасывает все окружающее.
– Эй ты, лентяйка, – обратился он ко мне. – Мне пришлось самому съездить за молоком.
Мак водрузил на стол четыре огромных пакета из магазина «Плэнит Органик», где, как известно, продаются исключительно натуральные продукты.
– Я стал вести здоровый образ жизни, – сказал он. – Ума Турман только что прочла мне длиннейшую лекцию о том, какое дерьмо я ем. – Он сунул в рот три сигареты и прикурил все три сразу.
Я шучу: он сунул в рот одну сигарету, но когда речь идет о Маке, единственного числа всегда мало. Сигарета выглядела игрушечной и жалкой в его толстых пальцах-обрубках, хотя эта крохотная белая палочка и продолжала мужественно гореть в его опасном присутствии. Мужественно, пока он не разделался с ней, – обычно он выкуривает сигарету в три затяжки.
– Вот, – сказал он, вынимая из одного пакета коробку. – Я привез тебе набор, чтобы ты сама проращивала пшеницу, – ты должна заняться этим дерьмом. Потом мы выжмем из нее сок и сами пустим ростки. Привет, – сказал он Делле.
– Привет, – сказала Делла; ее глаза были как два блюдца. Она никогда раньше не имела дела с Маком.
– Мак, – сказала я, – ты не предупредил, что приедешь.
– Я сам не знал, что приеду, детка. – Его глазговский гортанный акцент мило мешался с лос-анджелесской протяжностью, и Мак пустился в подробнейший отчет о последних двадцати четырех часах своей жизни, в которых нашлось место Парижу, Уайноне Райдер и «Конкорду» – не обязательно в таком порядке. Дел вздрагивала, когда он сообщал эти подробности. А я просто переключилась на автопилот и приготовила кофе. Моя помолвка расторгнута, я так и не ложилась спать, а тут еще Мак оказался в городе, и я пыталась сообразить, что же ждет меня теперь.
Когда кофе был готов, я обыскала принесенные Маком пакеты на предмет молока. Его там не оказалось.
– Ты забыл молоко, – перебила я Мака на полуслове.
Отправившись в магазин на углу, я взяла с собой мобильник, чтобы сообщить новости, – впрочем, было воскресенье, и чаще всего приходилось общаться с автоответчиками. Я надумала составить Маку список встреч на завтра. Он любил говорить, что с удовольствием проводит свободное время дома, но я-то знала, что через несколько минут он полезет на стену и превратит нашу жизнь в сплошную муку. Я вспомнила об одной кинопремьере в Лондоне и об одном приеме и послала уведомление, что мы придем. А потом подумала: какого черта – и прогулялась до самого «Старбакса», чтобы купить по-настоящему хороший кофе.