– Ну, слово за слово, и на каком-то этапе я протягиваю руку, потому что, ты знаешь, мы с Маком очень совместимы на этом уровне, моя рука ударяется о кран, и я слышу этот леденящий треск…
– Притормози, – сказала я. – Отмотай назад. Кран?
– Мы делали это под душем, – объяснила Делла.
– Ты надела кольцо?
– Ну да, – призналась она с долей оправдания. – Просто для смеху.
– Понятно, – сказала я.
– В общем, Мак ничего не заметил. Но, когда я потом взглянула, оказалось, что камень раскололся точно пополам. Я думала, сломать алмаз нельзя, но, видимо, если нанести удар в определенную точку, то можно. – Она вздохнула. – Раскололся точно пополам. Думаю, это знак.
– А что сказал Мак? – выдохнула я.
– Он сказал, чтобы я не беспокоилась – алмаз стоил всего пятьсот тысяч долларов, – с сарказмом проговорила Делла.
– Ты не сказала ему.
Молчание.
Потом:
– Я списала страницу из твоей книги. Улетела ближайшим рейсом.
– А где кольцо? – спросила я.
– Здесь, со мной. Я должна его починить.
– Н-да, – сказала я. Больше я ничего не могла придумать. Вряд ли кольцо было ремонтопригодно.
– А что, по-твоему, я должна делать? – сказала Делла. Шесть слов, которые не часто выходили из ее уст.
– Не знаю, – ответила я. – Нас обеих, кажется, перенесло в какие-то параллельные миры, где мы не знаем обычаев, не знаем языка. Что делать?.. – Я замолчала.
– Что надеть… – скорбным эхом отозвалась Делла. – А как там Алекс?
– По-новому, – сказала я.
– По-новому?
– Я едва его узнаю.
– Дошел до орального секса?
– Ох, стоп, – сказала я.
– Очевидно, это первый вопрос, который парни задают друг другу: «Ртом работала?»
– Ты говоришь, как персонаж Второй мировой войны. Нынче все этим занимаются, – ответила я, удивляясь, как мы дошли до этого. Я часто удивляюсь этому, разговаривая с Дел.
– В штате Юта оральный секс запрещен законом.
Повесив трубку, я купила еще бутылку кока-колы и уселась, попивая ее и лениво гадая, означает ли это конец моей работы у Мака – как я и предсказывала. Потом вдруг до меня дошло, что для меня, вероятно, в этой работе все равно больше нет толку. Я представила вдруг, что живу в Лос-Анджелесе, выруливаю на большой американской машине от дома на широкую пустую улицу с пальмами по бокам. Я представила, что Мак говорит, что я могу работать на него и в Лос-Анджелесе. Потом я передумала и представила, что он предлагает мне фантастическую работу в кинобизнесе. А потом с замиранием сердца вспомнила, что там будет и Флора. На вершине всего прочего воссоединяется семья! Так было предопределено!
Я только добралась до места, где я рожаю нашего первого ребенка в американской больнице – красивый декор, эффективные обезболивающие, Джордж Клуни в зеленом халате[54]… И тут у меня закружилась голова. А потом вдруг – возвысившийся да упадет – эйфория обернулась своей противоположностью. На меня навалилась вся чудовищность моего поступка.
Такая угроза уже пару раз возникала раньше. Но это случалось ночью, а ночью в объятиях Алекса я могла вытеснить подобные чувства.
Эд! Мой Эд! Что с Эдом? И о чем я сейчас размышляла? Переехать в Лос-Анджелес? Уйти из жизни? По-настоящему?
Обожемой.
Я хочу сказать – а как же мои друзья в Лондоне? Я потеряю их? А как же Тереза и пони? А как же дождь, и Би-би-си, и очередь на почту, и черные лондонские такси, и универмаг «Хэрродс», и чашки надлежащим образом приготовленного чая, и безработные? В Лос-Анджелесе ничего этого не будет. А как же мои корни?
Я лишь разинула рот, когда к дому подъехал Алекс в кабриолете «Гольф» с опущенным верхом.
– Где ты его раздобыл?
– Украл. Не зря же я провел время в реабилитационном центре.
– Ты взял его напрокат.
– Садись, – сказал Алекс.
– Куда поедем?
– Сейчас увидишь, – ответил он. – Садись.
Я села. Взвизгнув покрышками, Алекс отъехал.
– Стой! – вдруг крикнула я.
Он в тревоге обернулся, по-прежнему набирая скорость; волосы хлестали его по глазам.
– Стой! – снова крикнула я. Он съехал на обочину.
– В чем дело?
– Я почувствовала.
– Почувствовала?
– Да, – сказала я. – Знаешь, у меня есть чувства.
Он обеспокоенно посмотрел на меня и проговорил:
– Угу. От этого есть средство?
– Алекс, – сказала я. – иногда… иногда мне нужно знать, куда мы едем. – Наверное, я вопила во всю глотку, потому что он быстро ответил:
– В «Ла-Посаду». Лучший отель в Мексике.
– Почему ты не сказал мне об этом?
– Я и говорю.
– Мне будет не хватать Хесуса, – сказала я.
– Он будет навещать нас, – улыбнулся Алекс.
– Дело в том… – сказала я и заколебалась. И в этот момент я потеряла его. Он отвернул от меня лучи своих лазерных глаз. Впереди во всей своей красе на дороге показалась куча разноцветных пластиковых коробок, и я ощутила ревность к этим коробкам.
– Дело в том, – сказала я, – что мне нужно знать, куда идут наши отношения.
– В данную минуту, – ответил Алекс, надавив ногой на акселератор, – они направляются на юг.
Была пыльная пустая дорога, и временами мелькало бирюзовое море. Появлялись белые бетонные деревушки с красными жестяными знаками кока-колы и церквями в испанском стиле.
И был Алекс.
«Как дошла я до того, – думала я, с развевающимися на ветру волосами и мужчиной, за которого не вышла замуж, несясь по мексиканскому побережью, – как дошла я до того, что несусь по мексиканскому побережью с развевающимися на ветру волосами и мужчиной, за которого не вышла замуж? Как это случилось? В подробностях. Напомните мне».
Не то чтобы я думала, что оказалась не с тем человеком. Когда я оглядывалась на Алекса, на его короткие густые волосы, загорелые руки на руле, густые ресницы, мне хотелось потеряться в нем, проникнуть ему под кожу и исчезнуть.
И думая об этом, я ощущала себя в своей коже пленницей. Становилась жертвой всевозможных чувств – чувств, без сомнения, вызванных моими плотоядными мыслями, сосущих мне кровь, как новая модификация сверхмощных комаров, специально дожидавшихся меня прошлой ночью в гостиничном номере.
«Чувства – это не факты», – сказала бы мне Флора.
Я не совсем понимаю, что это значит, но, вероятно, это имеет какое-то отношение к их ошибочности в представлении внешнего мира – но не внутреннего. Беда чувств в том, что они чертовски убедительны. Ты не можешь рационализовать их по-своему – наподобие того, когда идешь в стереокино, и как ни твердишь себе, что все это иллюзия, все равно пригибаешься, когда в тебя летит блюдце.
Когда Алекс съехал с дороги и объявил, что мы посетим живописные руины одного из древнейших городов майя, я осознала, что неприятно напряженное ощущение, затаившееся где-то под ключицами, было страхом. Самым обычным и старомодным страхом.
Ладно, но теперь у меня есть Алекс.
Ладно, но теперь я могу потерять Алекса.
И мы собирались совершить нечто столь осмысленное, как совместный осмотр достопримечательностей – вместе с другими парами, с другими туристами. Это казалось неправдоподобно здравым.
Тулум – серовато-белая крепость, возвышающаяся на фоне Карибского моря изящными слоями, как пепел, когда позволишь ему нарасти на сигарете. Теплые толстые стены самодовольно выпирали наружу, насыщенные мудростью столетий. Они казались отъевшимися, сытыми, умиротворенными. Когда мы совершили экскурсию, я положила руки на стены и позволила далекому присутствию людей, живших здесь девятнадцать веков назад, подойти и прикоснуться ко мне.
Помню, как в школе показывали вертикальную шкалу, изображавшую земную историю с начала времен. Там был маленький картонный экран на колесиках, который двигался вверх-вниз по линейке и останавливался там и сям, показывая, что происходит в данный момент. Ему приходилось проноситься почти до самого верха шкалы, чтобы показать динозавров, а современная цивилизация оказалась крохотным пятнышком у самого-самого низа. От этого у меня возникло чувство, что я в одной из комнат с искаженной перспективой. У меня кружилась голова.