Я щелкнул зубами – ни дать ни взять акула:
– Должно быть, эффект Шарко…
Она, заставив себя улыбнуться, развернула на столе план восточной части Парижа:
– Ну ладно! Мы поставим двоих на углу проспекта Гамбетта, еще двух человек – на улице Аксо. Кроме того, пошлю туда группу захвата на случай, если возникнут проблемы. Но… только не переусердствуйте! Спускаетесь, засекаете подозрительных торговцев и поднимаетесь. Мы аккуратно возьмем их на выходе и будем надеяться, что они смогут вывести нас на убийцу. Это наиболее… оптимистичный сценарий.
Я кивнул. Она оперлась подбородком на руку, окинула меня быстрым оценивающим взглядом и прибавила:
– А если убийца там, внизу? А если вас каким-то образом застукают? Если дело обернется плохо? Вы ведь туда пойдете без оружия! Франк, это крайне опасно!
– Именно это мне и нравится в моей работе. Да и вообще, разве у нас есть выбор?
Она сжала челюсти.
– Сейчас позвоню в бригаду по борьбе с бандитизмом. А вы пока берите людей и идите туда. И… и будьте предельно осторожны… Я останусь здесь и буду на радиосвязи с теми, кто останется наверху.
Я нервно усмехнулся:
– Вам бы поспать часок-другой. Завтра, скорее всего, будет очень трудный день.
– Бросить расследование? Вы спятили или что?
Она откинулась на спинку кресла, и ее лицо поглотила тень.
– Не знаю, стоит ли говорить вам об этом, но… у меня плохое предчувствие… Очень плохое предчувствие…
Глава двадцатая
«Убус» пристроился на границе Девятнадцатого и Двадцатого округа, за рядами складов, зажатый между высокой оградой западной стороны Бельвильского кладбища и крохотной витриной африканской лавочки.
Вывеска держалась на честном слове, черепица растрескалась, бетонных стен не видно под слоем грязи. Для того чтобы это заведение показалось приветливым, надо иметь очень богатое воображение.
Вышибала – даже и не черный – уперся мне в грудь своей лапищей:
– Нельзя. Мест нет.
– Что-то непохоже, чтобы у вас там было битком.
– Ты почем знаешь? Говорят тебе – мест нет.
Он еще и туповатый. Порывшись в кармане, я вытащил грязный носовой платок и шлепнул ему на майку раздавленного паука. Он, вытаращив глаза, отскочил.
– Я пришел к Опиуму. Моя черная вдова состарилась, надо бы заменить на другую.
За дверью пространство наконец раздвинулось и краски заиграли. Сдержанные оттенки охры, проблески красного и черные тона клубились на стенах, складываясь в загадочные изображения. Снизу долетали рокот джембе[21] и ямайская музыка, на обрамленном темными драпировками гигантском экране в глубине зала крутили концерт Мори Канте[22]. Но все это не более чем иллюзия: в баре всего двое или трое, набравшихся самогона под завязку. Похоронное настроение субботнего вечера…
Я направился к стойке, за которой дремал метис с весьма впечатляющими дредами и не менее впечатляющими ноздрями.
– Заблудился? – встрепенувшись, спросил он и усмехнулся. Зубы у него оказались тусклые, глаза – от желтых с коричневыми ободками линз – как у ящерицы.
– Мне нравится Мори Канте, – кивнул я на экран. – Он один из последышей в семье с тридцатью восьмью детьми, все с артистическими задатками. Ему судьбой было предназначено странствовать в мире музыки.
– А тебе – доставать меня?
Тот был тупой, этот – прямолинейный. Я указал подбородком на пестрые стеллажи:
– Мне надо самого мерзкого зелья, какое здесь найдется.
Ящер покрутил в руках бутылку:
– Белый ямайский ром, пятьдесят пять градусов – годится?
– Мне нужен Опиум.
– Не знаю никакого Опиума, – ответил он, опалив меня мухоморным дыханием.
– Как же ты тогда понял, что я говорю о человеке? – Я придвинулся поближе к его носовым кратерам. – Слушай, ты, ящеркины глазки, я сюда не прохлаждаться пришел, а по делу. Меня прислал Вальдес. Передай Опиуму, что мне охота попробовать «Поцелуй паучихи»… И мой тебе совет: не действуй мне на нервы. Я сегодня не в настроении.
Бармен оглядел меня своими желто-коричневыми глазами, тряхнул косичками и снова ухмыльнулся:
– Ты мне нравишься: новичок, а такой наглый! – Он отошел с мобильником в сторонку и тут же вернулся. – Спускайся. За лестницей налево. Парню у двери скажешь papayou[23].
– Вас Карлос спонсирует?
Метис показал мне роскошный раздвоенный язык и вернулся к своей роли жалкого бармена.
По мере того как я спускался, рокот барабанов нарастал, нарастала и влажная духота. Лестница привела меня в просторный, слабо освещенный зал. Это было место медленных танцев, хриплого дыхания, лоснящихся лбов, здесь, похоже, не найти ни одного трезвого. Музыка одурманивала, заставляя тела из черного дерева и слоновой кости все больше выкладываться.
21
22
23
«