В тот раз, на дороге, Федор вел себя так же, как и все. И когда медведица с двумя медвежатами вышла к лагерю. Это было еще в первый вечер, и только что поставленные палатки странно смотрелись на лугу с еще не вытоптанной, высокой травой. Наверное, медведица привыкла ходить тропкой, вившейся вдоль пихт и кедров по самому краю поляны. Палатки выросли, когда звери отдыхали далеко, в кедровом лесу, и теперь выйти на водопой в привычном месте звери не могли…
Медведица даже не нападала; она скорее изучала людей и охотничий лагерь. Подойти вплотную к палаткам она все-таки не хотела, и рявкнула с расстояния метров тридцать. Закричали, побежали люди, кто-то сразу же выпалил в воздух, оглушительно выпустил заряд картечи из крупнокалиберного ружья. Малыши испугались, заорали, и медведица рявкнула второй раз, потише и явно для них. Медвежата примолкли, отбежали в гущу леса, а зверь села вдруг на зад, замолотила передними лапами по голой глинистой земле.
— Ух! Ух! Ух! — вырывалось у нее вместе с ударами. Гудела, содрогалась земля, хотя зверь бил как будто и не сильно, не в полный размах.
Охотники стояли уже здесь, с ружьями наготове. Саша Хлынов что-то вполголоса говорил человеку со своеобразным именем Володька: тот приехал в отряд только что, после каких-то приключений.
Федор Тихий тыкал пальцем в какую-то деталь ружейного механизма, а Костя Донов смотрел с интересом.
Граф невольно залюбовался уверенными жестами сильных, знающих свое дело людей. Что потомок ссыльного болгарина Константин, дядя ростом под два метра, что маленький сухой старообрядец Саша Хлынов держались так, словно они в воскресенье зашли в магазин, думали, там овощная лавка, и они купят клубнику, а магазин перепрофилировали, там теперь на витринах карбонат и ветчина… Так, маленькое недоразумение, бытовая ошибка, не больше. И они знали, как исправлять это маленькое недоразумение — не хуже, чем житель большого города умеет извиниться, выйти на улицу и за считанные минуты найти лавку, торгующую фруктами.
Вот только их способ решать маленькое таежное недоразумение совершенно не нравился Вальтеру-Иоганну, и он решительно схватился за ружье Саши Хлынова. Три года назад, в канадском штате Саскачеван ему доводилось участвовать в убийстве медведицы. Страшный зверь с огромными клыками и когтями угрожал жизни и здоровью почтенненьких и богатеньких господ туристов, не позволяя фотографировать себя и своих детенышей. Страшный зверь с рычанием бросался на сидящих в машине туристов, и напугал каких-то уважаемых граждан и почтенных налогоплательщиков. Естественно, чудовище следовало уничтожить! Вальтер-Иоганн Черноу принимал участие в убийстве, всаживал пули в огромную, не промахнешься, тушу, и сохранил с тех пор два сильных воспоминания. Первым из них была беспомощность громадного зверя перед скорострельными ружьями, машинами, мчащимися по асфальтированному шоссе и другими признаками цивилизации.
Свинцовые пули ударяли в массивную, еще живую тушу, разворачивались в теле раскаленными лепешками в несколько сантиметров диаметром. Пули из нарезного оружия, в никелевой «рубашке», рассекали кости, как топором, пробивали медведицу насквозь. Жуткий визг и вой сопровождал убийство, постепенно перешел в жалкий свистящий хрип, пока могучий зверь не замер, беспомощно дергаясь.
А второе впечатление графа состояло в крике малышей, забравшихся на деревья и звавших мать. Ему как гостю, дали первому палить по малышам, и он, больше всего стремясь, чтобы все кончилось быстрее, чтобы замолк, наконец, жалобный детский крик, пошел вокруг ствола, а малыши изо всех сил удирали от него, цепляясь когтями за ствол. Тогда Черноу раза три шагнул пошире, вскинул ружье… И поторопился. Оба медвежонка были ранены, теперь они еле держались на дереве и жалобно стонали; хозяева рукоплескали. Детенышей сняли с деревьев люди с нарезными винтовками, но впечатлений у Черноу оказалось многовато.
И здесь, в Саянах, он не особенно колебался:
— Nicht schiesen![3]
Граф кричал, что у него нет лицензии на отстрел медведя… На самом же деле не так трудно было представить дело, как историю про нападение и чистой воды самозащиту. После которой, естественно, в лагере образуется туша медведя, и должны же хозяйственные люди ее использовать… Вот убивать и правда не хотелось.
Хлынов все-таки поднял оружие. В десяти метрах от медведя промахнуться было бы мудрено. Граф встал на тропе, закрывая зверя от огня, раскинул руки:
— Ich sage schon: kein Schos![4]