— Полно, Мехмед, не насмехайся, — отвечала она застыдившись, — я еще молода...
— Кто же над тобой смеется, жена моя, — я говорю, чтобы ты знала. Никто не посмеет сунуться в конак Синапа, он крепче всех султанских редутов!
Так говорил Синап, а втайне думал о другом. Летом он снова выезжал со своими людьми и видел, что силы султана удвоились. Правда, и бунт разлился еще шире, он дошел до Странджа-горы, до Коджа-горы, да и вниз распространился, к морю. В разных местах царства османов поднимались с оружием голодные и оборванные, целые людские толпы, и шли на приступ, куда глаза глядят. Синапу удалось повидаться с Эминджиком, с Кара Феизом, а об Индже рассказывали небывалые чудеса. Дертли Мехмед был правой рукой Синапа, как и Топал Салих. Постоянно приходили донесения от Исаоглу и от Аджи-аги... в них говорилось, что султанские аскеры[24], продвигаясь с конницей и с пушками, нападают и убивают без пощады.
Вот какие мысли обуревали Синапа, когда он сказал своей жене, что его конак «и пушкой не прошибешь».
Гюла заглядывала ему в глаза и ликовала. Вот он какой, ее Мехмед! Она не знала, что он собственно делает во время своих летних отлучек; но то, что все его любили и слушались, как своего повелителя, совершенно успокаивало ее.
Он был ахрянин, но не запрещал ей соблюдать некоторые христианские праздники, к которым она привыкла дома.
По вечерам, проводив своих гостей, с которыми толковал об общих делах населения Чечи, он шел к жене, чтобы расспросить ее о домашних делах. Еще в дверях он кричал ей:
— Гюла! Завтра жду от тебя слоеного пирога!
— Тише, глупый, — останавливала она его. — Маленького разбудишь!
Время шло, погода улучшалась. Зима стала мягче, подули теплые ветры. Прошел Афанасьев день, леса очистились от снега, только поляны были еще в пятнах: на них местами блестели лужи и остатки почерневшего снега.
Ранняя весна пугала людей. Чуть засеешь в хорошую погоду, а лютый мороз как стукнет после Юрьева дня, и все пошло прахом: и труд, и надежды! Так было и на этот раз. Застонали села, задрожала вся Чечь.
Старухи, встречаясь с Синапом, останавливали его:
— Сынок, сынок, что будем делать, когда все вымерзнет? Вся наша надежда на тебя!
Синап не отвечал; тяжело было выслушивать этих раздетых и голодных людей. Он запасал зерно в складах про черный день. Но кому выдать раньше? Еще до Петрова дня было роздано все до последнего зернышка, и люди слонялись, как тени; везде были видны испуганные лица, голод непрошенным гостем ходил от дверей к дверям.
2
Что тут можно было поделать? Порою он чувствовал себя как зверь в клетке. Велика была земля султана, за год не исходишь; и где-то на этой земле, затерявшись, как капля в море, сидит упрямый Мехмед Синап, человек, рожденный в лачуге, который с детства не помнит, сидел ли он когда-нибудь за столом и ел ли что, кроме качамака на воде и уксусе!
Синап получил письмо:
«Пес! Ты скверный пес, которого давно ищет пуля. Ты обездолил целую нахию, все подвластные султана жалобно стонут из-за тебя. Какой же тебя смертью казнить? Выбери сам, ибо подошел последний твой час.
Кара Ибрагим, бюлюкбашия»[25].
Человек, принесший это письмо, стоял внизу, во дворе.
Он проваживал своего коня и терпеливо ждал.
Явился он оттуда, из-за горизонта, откуда шли все дурные вести, все приказы паши о доставке денег в казну, о наборе солдат для армии; там находились тюрьмы, правительственные суды, казенные учреждения, которые Синап ненавидел, как притоны бездельников и разбойников, где ковалась его гибель.
Письмо взбудоражило его, обострило всю его злобу, всю решимость бороться до конца, излить в мести все свое презрение к наемникам падишаха, к насильникам и убийцам народа.
Он приказал позвать посланца и угостить его, но сам не вышел расспросить, что нового у Кара Ибрагима.
Да и что мог он ему сказать?
Синап знал, что придет и его час; поэтому он хотел быть наготове со своими людьми, он хотел найти союзников, чтобы дать отпор врагу.
Турки, неженки, державшие целые толпы женщин в своих гаремах, имевшие необозримые земли и послушную райю, уважали только силу.
Синап оглядел лошадь солдата и нашел, что она хорошо откормлена. Как видно, это уж не те армейские клячи, каких он знал раньше.
Он умел делать выводы из самых мелочных фактов, как умный человек, богатый врагами.
Он сделал из сажи чернила, вырвал листок из старой общинной книги.
С тем же человеком он передал такой ответ:
«Не заносись, Ибрагим-ага, и ты не ароматный цветочек. Кому же не известны зверства Кара Ибрагима — турка Ибрагима — в шайках Пазвантоолу? Теперь ты присмирел, потому что ты наймит султана; но знай, что и меня падишах помиловал и принял в султанскую армию. Сейчас поручаю тебе следующее: скажи вали-паше в Пловдиве, чтобы он прислал двести вьюков ржи и кукурузы для голодающего народа. Тогда и Синап поговорит с тобою. Будь здоров.