— Какая жалость!
— Какие были люди!
— Кара Феиз! Да как это возможно?
— Кара Мустафа... Вот не ожидал!..
— Эх, и эти оказались трусами!
— Один Синап держится! Хвала Синапу! О нем в государевой грамоте ни слова!
— Султан еще сделает его визирем, вот увидите!
— Кто знает, где будет торчать его голова?
— Тсс!..
«Все эти разбойники, вместе с их начальниками, — продолжал глашатай, — покорились, сдались и записались в реестры нашего ведомства в качестве жандармов, которые честно и аккуратно будут исправлять свою полицейскую службу. Главная часть этого кровавого самоуправства уничтожена. Сие высочайшее повеление румелийского дивана написано и препровождается вам, дабы вы дали ему широчайшую огласку среди населения и райи, живущих в этих краях».
— А! — воскликнул низенький плотный мужчина, слезая с прилавка пекарни, — кончил, наконец, осел!
— А ты, кир[28] Костаки, веришь этим небылицам?
— Пустые слова! Вздор!
Кир Костаки нагнулся и с хитрой улыбкой сказал своему соседу:
— Коль найдутся дураки, пусть верят!
Толпа стала расходиться; она была недовольна, хотя события живо задели ее: вот уже несколько лет, с той поры, как начались бунты, базары замерли, торговли никакой, дела не ладятся, государство трясется, как от незримой страшной бури. Султан Селим, дай ему аллах жизни и здоровья, не знает, с чего начать, чтобы водворить в своем государстве мир и порядок. Толпа была недовольна еще и тем, что в этих сообщениях всегда была изрядная доля бахвальства. Может быть, некоторые из главарей разбиты или покорились; но ясно было, что голод и нищета, как неисчерпаемый источник, дают мятежу новые силы.
Двое ссорились.
Бранясь, они громко кричали, и один сказал:
— Эй, заптий-эфенди, вон этот вот хвалит бунтовщиков!
— Я? Нет, это ты их расхваливаешь, шелудивый пес, — кто ж не знает, что ты за Синапа? Не ты ли отправил ему в позапрошлом году два вьюка гвоздей?
— А ты, мерзкая тварь, сколько золотых взял у Хасана Кьойли Исмаила из Конуша? А кто этот Хасан Кьойли Исмаил? Главный бунтовщик!
— Да я тебе голову разобью!
— Я таких силачей в карман себе кладу!
Тут вмешались посторонние:
— Пошли, пошли, оба вы одного поля ягоды, будет вам!
Заптий слушал и не обращал внимания. Он апатично смотрел, как расходилась толпа и улица медленно пустела. Люди возвращались в свои приземистые темные домишки, и на низкие кровли легла прежняя душная тишина.
2
Вдоль Джендем-тепе по дороге к Дермендере двигался одинокий путник с двумя лошадьми, привязанными одна за другою и навьюченными товаром; путник был пожилой, высокого роста, ахрянин, из тех, о которых обычно говорят: «дингил-ахмак» — «дуралей-верзила»; шел он медленно, держа повод передней лошади и шлепая босыми ногами по мягкой и липкой пыли.
У заставы он остановился: у ворот поджидали два заптия, желавшие проверить товар.
— Амуджа[29], что везешь? — спросил один из заптиев.
— Смотрите, эфенди: луковое семя. Мы, ахряне, этим и живем.
Действительно, мешки на конях были набиты луком, это было видно.
— А табак есть? — спросил другой заптий.
— Найдется, по слову аллаха.
И он протянул обоим блюстителям порядка связку нерезаного табаку, сказал «на здоровье» и пошел, не дожидаясь разрешения. Ему встречались пешеходы, возчики, здоровались:
— Бог в помощь, амуджа! Что слышно в горах?
— Все тихо и мирно, — отвечал тот и продолжал свой путь.
Закурив папиросу, говорили:
— В час добрый, амуджа!
Над равниной висел легкий вечерний туман. Справа темнели ивы над Марицей, и спокойные воды реки стояли, как скованные, в зеленых берегах.
В садах, на огородах работали люди, молчаливые, согнувшиеся. Не слышно было ни песен, ни смеху; только время от времени голос надсмотрщика, заметившего какой-нибудь беспорядок, пронизывал тишину и долго дребезжал над полем.
К вечеру путник достиг подошвы Родопов и утонул в зеленом царстве сосновых лесов. Он шел всю ночь, и лишь поздно вечером следующего дня перед ним вдали открылось могучее и спокойно дремлющее тело Машергидика.
Человек присел отдохнуть. До сих пор он шел по вражьей земле; теперь он был у себя дома, свободный как птица, как ястреб в лесу. Довольный, что благополучно миновал волчьи ямы властей, он вздохнул полной грудью и запел вполголоса: