Лекс не набожна, но ей нравится церемонность, она любит ставить драмы. Она считает, что именинная загородная прогулка мистера Бузи ее – и только ее – стараниями превращена в прощание с прахом: честь воздается не одной жизни, а сразу двум. В том, что касается нагнетания страстей, мы всегда можем положиться на Лекс. Она приготовила молитву, говорит она. И цветы кое-какие купила.
– Мы должны сделать из этого настоящее… – Я думаю, что она хотела сказать «шоу», но вовремя остановилась. – Вы ведь хотите, чтобы день этот стал памятным.
– Чтобы мы не забыли, – сказал мистер Бузи.
Но Лекс глуха к иронии.
– Мы сделаем его незабываемым, – пообещала она ему. – Мы отнесем в лес несколько подношений. Чтобы ей не было одиноко, понимаете, как в пирамидах…
Похоже, ее не смущает, что мы смеемся.
– Ушебти[20] для загробной жизни, ты это имеешь в виду? – сказал я. – То, что хоронили с мумиями?
– А почему нет? Мы можем похоронить то, что выберем, в земле, над которой вы развеете ее прах, Ал.
– И что это за подношения? – Мистер Бузи положил руку ей на плечо, скорее чтобы успокоить ее, а не остановить.
– Я вам помогу выбрать. Хорони со смыслом, – сказала она и, отвечая на его жест, протянула и подставила сложенную чашечкой ладонь под его локоть.
Я отошел в сторону. Я в этом не участвовал. Объятия для женщин – так мне говорили. Не стал я им помогать и в поисках по ящикам и коробкам «подношений» в его тесных комнатах. Я только смотрел. Как это говорят по-английски? Сколько на суп ни смотри, он лучше не станет? У нас есть своя пословица: «Слишком много пальцев мешают расстойке теста». Я мог бы выкрикивать им мои предложения, но предпочитал оставаться свидетелем и прогнозировать, что выберет мистер Бузи без моей помощи. Первым его выбором стал – трудно найти что-либо более подходящее – запасной ключ от дверей виллы.
– Вполне подойдет, на нем есть ее отпечатки, – сказал он. – И в любом случае замка под него уже нет. Как и двери. Даже дома нет. – Он отказывался думать о своей новой квартире как о доме, хотя она, как и моя, напротив по коридору, занимает почти такое же пространство, что и средние комнаты второго этажа старой виллы, и из них открывается тот же вид на океан. – Я тоскую по месту, которое знал прежде, – сказал он, хотя и жил ровно в том же месте.
Лекс извлекла из-под раковины деревянный ящик от продуктов, выложенный внутри – и опять так кстати – нотными записями, и положила ключ на дно. Потом она взяла тяжелый медный колокольчик с латинской надписью, кампанелло, который прежде звенел на ветру перед парадной дверью виллы. «Кто меня ударит, услышит мой голос», – произнес мистер Бузи и рассказал, что жена купила его в Венеции, где они провели медовый месяц, «за гораздо большую цену, чем он стоил. Можно было подумать, что он из золота, а не из меди». Он стукнул по колокольчику своим обручальным кольцом, но не смог извлечь хорошую ноту. «Мы возьмем ее персидские колокольчики, – сказал он решительным тоном. – Они должны быть с ней. К тому же у меня здесь нет кладовки, только идиотский ледник в моем камбузе». Он положил связку колокольчиков в ящик – на ключ и кампанелло. Они звякнули – звуком и зайчиком света. Однако он не согласился на предложение Лекс, которая хотела, чтобы он символически разбил и положил в ящик осколки одного из старинных бокалов, которые Алисия так ценила, что не решалась использовать («она бы не захотела, чтобы я разрушил комплект из шести»). Или чтобы он включил в число подношений шарф, который она носила и который он повесил на зеркало в ванной («его лучше отдать Терине, как ты думаешь?»). Или хранившуюся на кухне тетрадь с рецептами, записанными рукой его жены («мне она понадобится, если я когда-нибудь соберусь приготовить одно из ее блюд»).
– Возьмите тогда что-нибудь свое, – предложила Лекс. – Что-нибудь, что напоминало бы Алисии о вас.