Я все больше убеждался в правоте моей старой мысли: для того, чтобы добиться согласия между итальянцами, необходима хорошая палка. Все было напрасно, более того, иностранные послы, сильные слабостью нашего правительства и, как говорили, подстрекаемые Кавуром и всесильным тогда Бонапартом, потребовали объяснений, и, как неизбежное следствие этого, весь кабинет, кроме Раттацци, подал в отставку.
Предлогом послужило общество «Вооруженная нация», мобилизация национальной гвардии и, если дозволено мне быть столь самонадеянным, моя скромная персона, замешанная в эти дела. «Вооруженная нация» ошеломила эту жалкую дипломатию, которая хотела видеть Италию слабой: дипломатией шовинистов, бонапартистов, последователем которой был маленький монарх Французской республики[290].
Все это послужит уроком моим соотечественникам. Пусть они помнят и знают: надо покончить с положением кроликов, которое мы занимали по сей день, и сделаться сильными как львы, чтобы устрашить наших соседей, всесильных деспотов, для чего нам необходима «Вооруженная нация», т. е. два миллиона бойцов; ну, а священники пусть честно занимаются осушением Понтийских болот.
Король вызвал меня к себе и сказал, что от всех этих планов приходится отказаться.
P. S. По забывчивости я, кажется, не упомянул полковника Пирда, которого просто называли «англичанин Гарибальди». Этот достойный сын Британии появился в 1859 г. среди наших волонтеров с замечательным карабином, вооруженный с ног до головы. Все восхищались его меткой стрельбой и необыкновенным хладнокровием, проявленным в самые опасные минуты. Скромный, без всяких претензий, полковник Пирд отказывался от денежных вознаграждений и появлялся всякий раз, когда наши волонтеры вступали в бой. Он весьма отличался в 1859 г., а в 1860 г. в значительной степени способствовал прибытию к нам, хотя и с опозданием, чудесного контингента англичан, отличнейшим образом показавшим себя в сражениях на равнине Капуи.
Если бы Бонапарт и Савойская монархия не запретили поход на Рим после битвы у Вольтурно, контингент англичан, увеличивавшийся с каждым днем, был бы нам большой подмогой для взятия бессмертной итальянской столицы.
Майор артиллерии Даулинг и капитан Форбес, оба англичанина, храбро сражались в рядах волонтеров. Я хочу принести благодарность моей родины всем тем храбрым и достойным людям, которые отдали за нее свою жизнь.
Дефлотт, которого мы должны считать мучеником за наше дело, и Бордоне, теперь — генерал, также заслуживают нашей великой благодарности.
Книга третья
Глава 1
Поход в Сицилию. Май 1860 г.
Сицилия! Страна чудес и замечательных людей. С сыновней любовью посвящаю я тебе первые слова о славной эпохе!
Ты — прародительница Архимедов, и твоя блистательная история отмечена двумя печатями, которые напрасно искать в истории величайших народов мира: доблестью и гением, доказывающих, первая — что нет тирании, как бы сильна она ни была, которую нельзя сбросить и обратить в прах героическим порывом такого народа, как твой, не терпящий посрамления, чему свидетельство — твои бессмертные прекрасные Веспри[291]; вторая — принадлежит гению твоих двух мальчиков, которые сделали возможным полет человеческого ума в беспредельные просторы вечности[292]. И вот тебе, Сицилия, однажды выпало на долю разбудить дремлющих, вырвать из летаргии усыпленных дипломатией и доктринами тех, у которых нет собственного оружия и которые поручают другим спасение родины и этим держат ее в унижении и рабстве.
Австрия могущественна: войска ее многочисленны; а некоторые наши мощные соседи из жалких династических побуждений противятся возрождению Италии. У Бурбона 100 000 солдат. Но какое это имеет значение! Сердца двадцати пяти миллионов бьются, трепещущие от любви к отечеству. Сицилия, которая вновь привлекает к себе их всех, не хочет больше выносить рабства, она бросила перчатку тиранам. Она повсюду бросает им вызов; она сражается против них среди стен монастырей и на вершинах потухших вулканов. Но патриотов мало, а ряды тиранов многочисленны! Патриоты разбиты, изгнаны из столицы и вынуждены скрываться в горах. Но разве горы не служат прибежищем и святыней свободы для народов? Американцы, швейцарцы, греки уходили в горы, побежденные когортами тиранов.
290
Тьер, Бонапарт, шовинизм — вот основание нелепых претензий клерикальной Франции, господствующей над Италией; это, несомненно, будет вечной причиной для взаимных обид этих двух наций, которые могли бы жить в дружбе.
Я не хочу закончить эту, вторую, часть моих воспоминаний, не остановившись на двух относящихся ко мне фактах, доказывающих коварство «человека 2 декабря» 12, на его сообщниках и на его вмешательстве в наши дела.
В Гавардо, где я перешел Кьезе, чтобы двинуться в Сало в вышеописанном походе, ко мне явился знакомый Н. А., посланный из Главного штаба императора со следующей миссией: «Мне поручено, — сказал он, — предложить вам и вашим людям все, в чем нуждаетесь: деньги, всевозможные вещи будут доставлены в ваше распоряжение. Вам следует лишь потребовать. Император знает о нуждах ваших и ваших бойцов и хочет вам помочь. Он сильно обеспокоен, что вы оставлены без помощи и в столь тяжелом положении».
Я ответил: «Мне ничего не нужно…». Это был отменный торг. Речь шла о продаже Ниццы, но она уже была продана. Теперь им захотелось еще одного сообщника: уроженца Ниццы…
В 52 года, — чёрт возьми! — когда ты столько скитался по свету, не так-то легко обвести тебя вокруг пальца. Однако столь велик был цинизм человека, скатившегося под откос, и так трусливы были те, кто простерся перед этим подобием всякой мерзости!
Второй факт следующий. После того, как произошли события в Центральной Италии, о которых я рассказал, я подал в отставку с поста командующего этими войсками. Следующее письмо Бонапарта к папе подтверждает, что он приложил руку ко всем этим махинациям: «Все мои усилия привели лишь к тому, чтобы не допустить восстания и к отставке Гарибальди. Это избавило Марке и Анкону от неминуемого вторжения».
292
Два сицилийских мальчика, не старше четырнадцати лет, недавно в несколько минут извлекли в уме алгебраический корень из 32, поистине феноменальная операция.