А Пётр продолжал ставить Меншикова в пример всем. Он всё более и более ценил в Данилыче инициативу и самостоятельность, редкое умение справляться самому с затруднительными обстоятельствами, не обращаясь поминутно к царю за указаниями, наказами, распоряжениями, как это делали старые русские люди, не привыкшие к самостоятельности.
Нисколько не поступаясь своей властью, требуя от всех беспрекословного выполнения своих поручений и приказаний, Пётр всячески поощрял инициативу исполнителей, приучал их поступать «по своему рассуждению, смотря по обороту дела, ибо издали, — пояснял он, — нельзя так знать, как там будучи». И в этом отношении преданный государю и его делу, смелый, находчивый и энергичный Данилыч в глазах Петра продолжал стоять несравненно выше других русских государственных деятелей. Уясняя только общую идею, суть, общий план мероприятий, намечаемых Петром, он, как правило, совершенно самостоятельно и разрабатывал и претворял в жизнь все детали. И Пётр чувствовал на каждом шагу, видел по результатам, что доверие, оказываемое им Данилычу, оправдывалось последним полностью, с блеском. И отношения Меншикова к государю Пётр всем ставил в пример: «К чему унижать звание, безобразить достоинство человеческое, — говорил он. — Менее низости [унижения], больше усердия к службе и верности».
20
Пётр решил воспользоваться победой под Полтавой, чтобы изгнать из Польши ставленника Карла Станислава Лещинского и утвердиться в Ливонии и Эстляндии. Через две недели после Полтавского боя, 13 июля, русская армия двинулась из-под Полтавы, «где невозможно уже было далее оставаться, — как записано было в „Гистории Свейской войны“, — по причине зело тяжкого смрада от мёртвых тел и от долговременного стояния на одном месте великого войска».
Остановились в Решетиловке. На военном совете решили: фельдмаршалу Шереметеву со всей пехотой идти осаждать Ригу, князю Меншикову с кавалерией следовать в Польшу, где, по соединении с частями генерала Гольца, действовать против Лещинского.
15 июля обе армии двинулись, каждая своим направлением. Сам Пётр в сопровождении Меншикова отбыл в Киев.
Меншиков решил проводить Петра побыть вместе с ним несколько дней в Киеве и затем возвратиться к своей армии в Польшу.
В Киеве преподаватель риторики Киевской академии Феофан Прокопович, живой, высокий и ладный, с пышной енотовой бородой, знаменитый украинский проповедник, произнёс речь-панегирик о победе полтавской. В Софийском соборе, в присутствии Петра, при необыкновенно многочисленном стечении народа, он говорил «о побеждённого супостата силе, дерзости, мужестве и о тяжести и лютости брани». Из верхних окон храма, пронизывая кадильный голубой дым. падали на саркофаг Ярослава[45] золотые, солнечно-яркие полосы.
Тяжёлый мерно-торжественный благовест певуче гудел над собором — стародавний звон, провожавший некогда киевлян в походы на половцев.
— Кто побеждён?! — восклицал проповедник, вздевая руки горе. — Супостат, от древних времён сильный, гордостью дерзкий, соседям своим тяжкий, народам страшный, всеми военными довольствы изобилующий!.. Побеждён тогда, егда мняшеся в руках победу держати…
Пётр и Данилыч замерли. Слушали — слова не проронили. Вот это проповедь!..
— Не много таковых побед в памятех народных, в книгах исторических обретается! — гремел Феофан.
Никогда ещё Пётр и Данилыч не слыхали такой проповеди.
— Что митрополит Рязанский, который почитается у нас за искуснейшего проповедника! — делился Пётр с Меньшиковым после богослужения и безнадёжно махал кистью руки.
— В подмётки не годится, — соглашался Данилыч.
И Пётр приказал напечатать панегирик «вместе с переводом на язык латынский, яко всей Европе общий».
Торжественной речью встретил Меншикова Феофан и в братском Богоявленском монастыре, куда тот прибыл некоторое время спустя один, без Петра. В этот раз Феофан говорил о том, что невозможно исчислить всех дел Меншикова, направленных на благо России, — так они многочисленны и разнообразны.
…Через несколько дней Меншиков отправился в Польшу.
Вскоре, почти вслед за ним, и сам Пётр выехал в Варшаву.
45