— Надобно всячески стараться если не уничтожить, то хотя бы смягчить личное раздражение между государями, — советовали гессен-кассельские дипломаты русским министрам, — ибо этим вернее всего может проложиться дорога к соглашению между ними.
— Не в этом дело! — возражал им Шафиров. — Если бы шведский король, как вы знаете, был поменьше солдат и побольше политик, он понял бы, что для него ни в чём другом нет спасения, кроме как в сближении с русскими. Мы же одни истинно опасные противники для него! Уступил бы он нам земли, уже завоёванные русским оружием, и тогда удержал бы он за собой не только всю Померанию, но и принудил бы к большим уступкам и Данию и Саксонию. Так?..
Что могли ответить на это гессен-кассельские дипломаты? И они только разводили руками: де знаем, но что же поделаешь с таким королём!
Несмотря на уверения фон Кетлера относительно склонности Карла к прочному миру, Пётр был твёрдо уверен в необходимости продолжать военные действия. Пока не будет высажен сильный десант в самой Швеции, полагал он, Карл будет всячески противиться заключению мира.
Но для высадки большого десанта нужно было содействие Дании. И Пётр из Пирмонта отправился в Копенгаген.
Скоро со всех сторон начали сосредоточиваться в Дании значительные военные силы; ожидали прибытия большого русского флота из Ревеля; к Копенгагену двигались сухопутные войска, расквартированные в Мекленбурге; от берегов Померании приближался к Варнемюнде галерный флот. Всё обстояло как будто бы хорошо. И в начале августа на копенгагенском рейде в торжественной обстановке уже совершилась церемония „отправления в поход“ соединённых эскадр под верховным командованием Петра.
Однако надежды Петра на согласные военные действия не сбылись. Между союзниками возник серьёзный разлад. На военном совете словно нарочно выискивались всяческие предлоги к тому, чтобы затянуть выход в море соединённой флотилии. Пётр обвинял датчан в „неохоте к действиям“, в умышленном замедлении хода дела. Словом, лишний раз выяснялось, что и англичане, и датчане отнюдь не желают чрезмерного ослабления Швеции и укрепления России.
Пётр нервничал. Датский король находил его бесцеремонным, назойливым. Пётр прямо в глаза обвинял короля в беспорядочности, мотовстве, и тому приходилось терпеть грубоватые, но вполне справедливые упрёки царя. Случилось, король пригласил Петра на комедию в придворном театре. Пётр, собравшись в этот день во главе целой кавалькады сопровождающих знакомиться с достопримечательностями Копенгагена, ответил, что не знает, успеет ли он приехать к вечеру в замок, чтобы посмотреть комедию. Король обиделся и велел комедию отменить. А Пётр[60] поздно вечером всё же в замок приехал. Придворные сообщили ему, что комедия отменена, а король уже спит. Но Пётр всё же прошёл к королю и… застал его оживлённо беседующим со своими министрами. „Нельзя сказать, — говорили после придворные, — чтобы, монархи были в этот вечер взаимно любезны“.
Переговоры ничего не давали. Подготовка десанта крепко затормозилась.
„О здешнем объявляем, — писал Пётр Екатерине, — что болтаемся туне как молодые лошади в карете… коренные сволочь хотят, да пристяжные не думают“.
„Тянут с десантом… Будто нарочно, чтобы дать возможность неприятелю укрепиться, — размышлял Пётр. — Неужели для того медлят, чтобы заставить нас сделать высадку поздней осенью, зная, что если мы в такое неудобное время пойдём, то так отончаем, что принуждены будем танцевать под их музыку?“
Как же надоело пылкому, деятельному Петру это „болтание туне!“ Но и высаживать десант поздней осенью… Особенно отговаривал Петра от „сего чрезвычайно опасного дела“ Данилыч.
„Как перевести в непогожее осеннее время на неприятельские берега, и тайно, значительные, войска? — с явной тревогой спрашивал он Петра в своих письмах. — Высадившись же, надо дать сражение, потом брать города Ландскрону и Мальмэ. А где зимовать, если взять эти города не придётся?“
Да и без тревожных напоминаний предусмотрительного Данилыча Петру весьма отчётливо представлялись: и штормовая осенняя погода в скалистых фиордах, и бездорожье на глухом берегу, где среди быстро падающих на землю сумерек по незнакомым местам, едва заметным тропинкам будут брести с полной боевой выкладкой мокрые, голодные и злые солдаты. Куда? На какие винтер-квартиры?..
Датчане полагали, что зимовать можно будет в окопах, а для резервов поделать землянки.
— От такой зимовки, — решительно возражал Пётр, — пропадёт больше народу, чем в самом кровопролитном сражении! — И заявил окончательно, что высадку десанта надобно отложить до весны.
60
В этот раз он въехал верхом на коне по внутренней винтовой лестнице на смотровую площадку копенгагенской «Круглой башни», которая считалась тогда чудом датской архитектуры.