В зале стол был уставлен закусками, посудой, графинами.
— Доброго здоровья! — расшаркивался Шафиров, размахивая, как флагом, большим синим платком.
Предупредительно-ласково Шлиппенбах пожал ему руку.
— Милости просим! Добро пожаловать! А Внллим Иванович что?
— Нездоров, нездоров! — тараторил Шафиров. — Просил извинить.
— Правда? — протянул хозяин, сделав скорбную мину и пропуская Шафирова вперёд. — Пётр Павлович Шафиров… Барон Шафиров… — представлял он вновь прибывшего гостя.
Брук склонил голову; мягко, как пантера, подошёл; улыбаясь — кривя прямые, тонкие губы, — протянул Шафирову необыкновенной худобы и белизны руку с перстнями и кольцами на сухих, длинных пальцах с прозрачными ногтями.
— Добрый день, барон, добрый день! — сказал он и, кивнув хозяину, подхватил Шафирова под руку.
Свежий, красивый де Лави — француз — поклонился с преувеличенной вежливостью; голландский резидент Деби, юркий, с подвижной физиономией старичок, пожал руку с тонкой улыбкой; плотный, широкоплечий, розовощёкий блондин, ганноверский резидент Вебер пожал руку просто и без улыбки; датчанин Вестфаль, не вставая, постукал об пол ногой, поднял вверх руку, склонив голову:
— Добрый день! Присаживайтесь, Пётр Павлович, поговорим.
— После, после, mein Freund![75] — кивал головой Шафиров. — Как по-русски говорится, всякому овощу своё время.
Шафиров сел, отёр платком лоб и шею, шумно вздохнул.
Среди сидящих и разговаривающих за большим круглым столом вице-канцлер резко выделялся своей полной, словно налитой, фигурой и лицом; живые, выразительные маслины-глаза его будто пронизывали Окружающих. Шафиров нервно дёргал нижней губой, поминутно, как-то особенно хмыкал, слегка передёргивал плечами, точно ему что-то жало под мышками, оправлял шейный платок.
„Ртуть! — думали дипломаты, глядя на этого подвижного, юркого толстяка. — И, нужно отдать справедливость, ловок, умён!..“
— А, Пётр Павлович! — сказала, быстро входя в гостиную, молочно-розовая, полная фрау Шлиппенбах, словно родному. — Добрый день, добрый день! — кивала, вся сотрясаясь. — Господа! — обратилась к гостям. — Прошу к столу! Bitte…[76]
Хозяин особенно хвалил и предлагал старое бургундское вино. Де Лави попробовал, нашёл превосходным.
— Пётр Павлович! Налить? — предложил хозяин.
— Не откажусь! — ответил Шафиров.
— Так вы, — сказал Шлиппенбах, — распоряжайтесь, пожалуйста, сами.
— Не утруждайтесь, не утруждайтесь, — кряхтел Шафиров, расправляясь с большой желтобрюхой длинной стерлядью, приготовленной „кольчиком“. — Мы как-нибудь, себя не обидим. Не правда ли, мистер Брук?
Англичанин широко, приветливо улыбнулся, молча кивнул головой. Подумал:
„Что это — намёк или… так?.. Барон Шафиров. Всё же благодаря чему он так вылез: благодаря ловкому манёвру, умелой тактике или действительно подлинным заслугам?“
К нему наклонился Деби.
— Говорят, — скосил он глаза в сторону Шафирова, — что этот барон бывает иногда откровенен до предельной наивности и что лжёт он только тогда, когда это совершенно необходимо.
— А я слышал, — цедил в ответ мистер Брук, — что он говорит правду только в том случае, если ему не заплатили за ложь.
— Ну что вы! — дёрнул губою Деби. — Петербург ещё слишком мал, а населяют его слишком проницательные люди, чтобы возможны были ложные новости.
— Да я не о новостях говорю! Что вы от Шафирова требуете? Ведь самим собою можно остаться только в двух положениях: когда не являешься ничем или когда являешься всем. А барон ведь ни то ни се.
Словом, присутствие Шафирова всех очень интересовало. Хозяйка не спускала с него глаз, хозяин старался быть с ним возможно предупредительнее. Шлиппенбах догадывался, что будет какой-то „остренький“, достаточно откровенный разговор, так как Шафиров прямо и просто предупредил его, что хочет приехать к нему в гости, когда у него „случайно“ соберутся все „интересные“ резиденты.
Но разговор пока не клеился. Де Лави, мягко улыбаясь, спросил:
— А правда ли, барон, что князь Меншиков снабдил царевича Алексея деньгами, на дорогу, когда тот собрался бежать к императору, своему зятю?
— Правда, — спокойно и просто ответил Шафиров, тщательно пережёвывая. — Только деньги эти были вручены ему на дорогу к отцу, а не в Австрию.
Де Лави изумлённо поднял тонкие брови:
— А иначе я и не думаю!
— А кто вас знает, — хихикнул Деби. — Барон может расценить это как подтверждение того, что вы в данном случае подозреваете князя Меншикова в сознательном образе действии, что-де он всё знал наперёд и… намеренно толкал Алексея на обострение отношений с отцом.