Наскоро распорядившись о прекращении военных действий, Петр сел в маленькое суденышко и без всякой свиты поспешил в Петербург. В это серое, спокойное сентябрьское утро на Троицкой набережной было пустынно. Сырой ветер в бесцельном удальстве крутил желтый лист на дороге. Пахло водорослями, увядающей зеленью; серо–свинцовые волны мерно плескались о берег, лизали сваи. Сады за серыми хоромами, пестрыми домами, белыми мазанками пожелтели, поредели; ярко алели черепичные крыши.
В одном месте, против «Австерии», крепили берег. От копров гулко по воде доносились хлесткие, лихие запевки:
Свету в Питере видали,
Со свиньями корм едали!
К запевалам в меру и в лад приставали и, сливаясь, сходясь, зычно вторили им голоса:
Вот и ахай, казнись, дядя,
На себя теперя глядя!
Подхватывали, выделялись заливистые подголоски и выносные:
И–эх–х, давай, тяни, ворочай.
Был крестьянин, стал рабочий!
Мерно ухали бабы.
И никто бы не обратил внимания на стройную маленькую бригантину, которая быстро скользила к берегу под снежно–белыми парусами, качаясь и кланяясь на крутой серо–белёсой волне. Но в виду пристани Петр приказал: беспрестанно палить из всех трех пушек, трубачу стать на нос — трубить «сбор».
Что это значит?
На берегу зашевелились, забегали. Моряки рассмотрели вымпел на мачте:
— Государь!
Дали знать кому следует. Повалил народ. Появились кареты. Кто‑то выкрикнул:
— Мир?!
И… значение выстрелов стало мигом понятным.
— Ура–а-а! — прокатилось по пристани.
Полетели вверх шапки. Загремели, словно откликнувшись, пушки с крепостных бастионов. Из «Австерии» торопливо выкатывали бочки с пивом, вином…
— Здравствуйте, православные! — стоя на помосте, раскланивался на все четыре стороны Петр. — Толикая долговременная война закончилась, — зычно выкрикивал он своим сиповатым, простуженным басом, — и нам со Швецией дарован вечный, счастливый мир! — Зачерпнул ковш вина. — За благоденствие России и русского народа!.. Ура!
— Ур–ра–а!! — густо загремело на площади, раскатилось по прилегающим улицам, переулкам, снова вернулось к помосту и вновь раскатилось.
С крепости ударили из всех пушек. Выстроенные к этому времени на площади полки дали три залпа из ружей. Люди обнимали друг друга.
— Сподобил Господь!
По городу с известием о мире поскакали драгуны и трубачи с белыми через плечо перевязями, с знаменами, лавровыми ветвями в руках.
На рейдах флаги расцвечивания в знак торжества взметнулись над палубами кораблей. Всюду воцарилось праздничное, бурное оживление.
17
В три приема праздновалось заключение мира. В первый раз — наскоро, через несколько дней по получении переведенного на русский язык текста договора…
У Александра Даниловича — вот же как кстати! — празднование заключения мира совпало и с семейным торжеством — обручением молодого польского графа Петра Сапеги с старшей дочерью князя, десятилетней Марией. Двойной праздник! Действительно «кстати»!..
«Правда, вроде как раненько затеяно это обручение, — соображал Александр Данилович, — но… так надежнее… А то получится как с сестрицей Анной Даниловной. Выскочила за вертопраха Девьера! И ничего нельзя было сделать!..»
Девьер!..
Было это давно, еще во время пребывания государя в Голландии. На одном корабле царь заметил красивого, необыкновенно ловкого и проворного юнгу. Юноша этот, сын крещеного португальского еврея по фамилии Девьер, с радостью принял предложение Петра поступить в русскую службу. Сначала он был на побегушках у Меншикова, но скоро государь взял его к себе в денщики. Это уже было очень неплохо! Сулило быстрое продвижение…
Так оно и случилось: расторопный, толковый денщик понравился государю, он начал повышать его в чинах… Оперился Девьер и… в 1712 году обратился к светлейшему с предложением вступить в брак с сестрой его Анной Даниловной, во взаимности которой он был уверен.
— Ка–ак! — рявкнул князь. — Замуж за тебя, проходимца?! Вон!..
Но Девьер не отстал.
— Не испугает! — отрезал. — Не–ет, на всякий роток не накинешь платок! — И вторично пришел за ответом к светлейшему.
Тогда…
Вместо ответа Меншиков приказал: высечь навязчивого жениха!
Девьер бросился к государю, пал перед ним на колени, слезно просил заступы и помощи. И Петр приказал: обвенчать влюбленных немедля!
Брак совершился.
Вскоре Девьер был назначен обер–полицмейстером Санкт–Петербурга, впоследствии получил чин генерал–лейтенанта, должность сенатора. Однако, как ни повышался Девьер в должности и чинах, Меншиков не мог забыть, что этот «маканый португалец» [65]насильно вошел к нему в родственники.
Так получилось с замужеством сестры. Что‑нибудь похожее могло получиться и с браком дочери!..
«Очень свободно, что и может получиться, если вовремя не обручить ее со стоящим человеком», — размышлял Александр Данилович, будучи твердо уверен, что таких, как Девьер, вертких прощелыг женихов в Питере хоть отбавляй!
Празднование заключения мира прошло хоть и не особенно пышно, но весело. Все были несказанно рады.
Во второй раз праздновали заключение мира более торжественно. Несколько дней подряд ликовал Петербург…
В Троицком соборе с амвона и со всех папертей был громогласно прочитан мирный трактат. Феофан Прокопович, кроме того, произнес обширную проповедь, в которой остановился на всех «знаменитых делах государя».
После проповеди держал торжественную речь канцлер Головкин.
— Вашего царского величества славные и мужественные воинские и политические дела, — говорил он, стоя во главе всех сенаторов, — через которые мы из тьмы неведения на феатр славы всего света произведены и в общество политичных народов присовокуплены, — и того ради како мы возможем за то и за настоящее исходатайствование толь славного и полезного мира по достоинству возблагодарить? Однако ж дерзаем мы именем всего Всероссийского государства, подданных вашего величества всех чинов народа, всеподданнейше молити, да благоволите от нас в знак малого нашего признания толиких отеческих нам и всему нашему отечеству показанных благодеяний, титул Отца Отечества, Петра Великого, Императора Всероссийского принята. Виват, виват, виват, Петр Великий, Отец Отечества, Император Всероссийский!
— Виват! — загремело в церкви.
— Ур–ра–а! — мощно прокатилось по площади.
Зазвонили колокола, затрубили трубы, зарокотали барабаны. Залпы с крепостных стен, из Адмиралтейства, с судов, стрельба из ружей «двадцати трех полков» — все «благовествовало русской земле радость великую».
— Зело желаю, — отвечал Петр, — чтобы весь наш народ прямо узнал, что прошедшею войною и заключением мира мы сделали. Однако, — подчеркнул он, — надеясь на мир, не ослабевать в воинском деле, дабы с нами не сталось так, как с монархией греческой. Надлежит трудиться о пользе и общем прибытке, отчего облегчены будут народные тяготы.
В здании сената был праздничный стол на тысячу персон. По окончании обеда — бал до полуночи, после — фейерверк, изображавший арку неведомого дивного храма, из которого появился бог Янус в лавровом венке, с масличной ветвью в руке. Из крепости дана была тысяча выстрелов, берега Невы были расцвечены потешными огнями, корабли — увешаны плошками.
Пир закончился в три часа ночи «обношением всех гостей преизрядным токайским». Для народа устроены были фонтаны, из которых лилось вино.
Более тысячи особ обоего пола были приглашены принять на следующий день участие в «торжественном машкераде». Петр со всей семьей принял участие в карнавальном шествии; он был одет голландским матросом–барабанщиком, Екатерина — голландской крестьянкой с корзиной в руке. Придворные дамы изображали нимф, пастушек, арапок, монахинь, шутих. «Князь–кесарь» в горностаевой мантии был окружен служителями, облаченными в старое боярское платье, жена его в красном, вышитом золотом летнике открывала шествие женщин в одеждах боярынь.