— Но теперь-то его поставили на место. Пусть заткнется и попрыгает. Ну, когда угостишь порошком?
— Посмотрим. Что с ним случилось?
— Пару часов назад сюда приносили коробочку с его жирным пальцем и его удостоверение личности. Королева Марго говорит, что отпечатки совпали.
Судя по всему, королевой Марго прозывалась старая шлюха снизу.
— Можно? — Я кивнул на пачку сигарет. Девица разрешила.
— Смотри. — Она достала из ящика комода лист бумаги с отпечатком пальца. — Нам всем раздали, чтобы не валяли дурака.
Она поднесла листок к свече и подожгла его. Бумага на влазах чернела и сворачивалась у нее в руках.
— Он мертв?
— Наверное. Вытащи меня отсюда, — прошептала она.
— Вытащить тебя значит ввязаться в большие неприятности. Повернись!
Девица повернулась ко мне спиной, наклонилась и уперлась руками в край стола. Я прикурил от свечи.
— Хочешь сам снять с меня стринги?
Стринги. Какого черта нужно произносить слова, нагоняющие тоску, будто без того в жизни мало гадостей? Излишняя чувствительность меня доконает.
— Нет. Подними юбку.
— Предупреждаю, за rastapopoulosя беру дороже.
— Aleajactaest. Жребий брошен, и это все, что я знаю из латыни, и я уже слишком взрослый мальчик, чтобы браться за греческий.
Красотка задрала мини-юбку. На одной из ягодиц красовалась татуировка: змея, обвившаяся вокруг розы. Именно это мне и надо было увидеть. Картину дополняло несколько кровоподтеков. Видно, это было еще одной причиной, по которой она так охотно отвечала на мои расспросы.
— Ты дашь мне, наконец, порошок?
— У меня нет. Опусти юбку. Откуда у тебя эта татуировка?
Девица неохотно одернула мини-юбку и повернулась ко мне. Она злилась:
— Слушай, котик, мне недосуг валять дурака. Какого дьявола ты заявился? Если ты не собираешься заняться делом, то плати и убирайся.
— Отвечай — и я расплачусь и уберусь.
— Делал один сукин сын, голубой, на улице Сан-Грегорио, номер семь или девять. Хочешь сделать себе такую же? Давай, раскошеливайся! С тебя шесть тысяч.
— Шесть тысяч? Да я же тебя пальцем не тронул!
— Умойся! Меня от тебя тошнит, козел! Наобещал, что дашь порошок… Живо плати и вали!
Она с угрозой ткнула пальцем в сторону звонка, предусмотрительно установленного рядом с настольной лампой, и стала надевать блузку. Я достал кошелек и выдал ей тысячу двести дуро.
— Получи! Считай, что это предоплата. Глядишь, забегу как-нибудь, отдашь должок.
— Заплатишь еще раз, хромоногий. — Она выхватила у меня их рук банкноты, печально прошелестевшие последнее прости. — Буду ждать с нетерпением Ты меня очень развлек.
Я погасил сигарету в пепельнице.
— И это при том, что я вовсе не шутил. Я знаю кое-какие истории, от которых ты просто умрешь со смеху.
Я вышел из комнаты и спустился вниз.
— Ну как тебе наша Мини-юбочка? — поинтересовалась развратная толстуха за стойкой.
— Первый класс, Марго. Суперлюкс!
И, едва заметно прихрамывая, не задерживаясь пошел к выходу.
24
Холодный ветер на улице отвесил мне тяжелую оплеуху, и я поспешил застегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. На Годо мне было наплевать. Я никогда его не видел, а то, что успел услышать, не вызвало ни малейшей симпатии. Кроме неприятной подробности с отрезанным пальцем, меня огорчало, что придется сообщить плохую новость Розе. Когда я подходил к машине, штрафовальщик как раз заканчивал писать что-то на бланке штрафов. Я подождал, пока он подсунет квитанцию под дворник. Он был медлительней, чем государство, когда ему приходится расплачиваться со своими гражданами.
— Вы закончили?
— Убедитесь сами.
Я взял квитанцию и разорвал ее пополам, но, когда собирался бросить обрывки на тротуар, вспомнил упреки Розы и спрятал их в карман. Тем временем полицейский невозмутимо перешел к следующей машине и уже переписывал ее номер.
Я ехал к Монклоа под аккомпанемент радио. Звучало болеро, которое всегда приводило меня в романтическое, ностальгическое, сентиментальное и не знаю какое еще настроение. На улицах было полно мужчин и еще больше женщин, нагруженных подарками. Рождество — чудесный праздник для тех, у кого есть жена и маленькие дети. А я только острее чувствую собственное одиночество. Проклятое болеро заставляло меня думать об Эльзе. Я ощущал приближение опасности, она дышала мне прямо в ухо, а я ужасно боялся опять угодить в ее сети и интуитивно понимал, что единственный шанс уцелеть — это воздвигнуть между нами барьер, обращаясь с ней грубо и цинично. Вечность состоит из минут. Эти шесть лет тоже были кусочком вечности. Но сейчас я направлялся на свидание не к блондинке, а к смуглянке. Времени было предостаточно, и я оставил машину у Западного парка и прогулялся до Музея Америки. Колено болело сильнее обычного, и я подумал, что будет дождь. Цыган крутил ручку шарманки, оглашая воздух веселыми безалаберными аккордами. Другой играл на кларнете, а третий — низенький, с редкими длинными волосенками — подставлял прохожим шляпу. Я достал шоколадку и бросил ему.
— Спасибо, сеньор, да хранит вас Господь.
— И пусть музыка никогда не кончается.
Благо поблизости от меня не было прохожих, да и дорожка была не асфальтовая, а обычная грунтовая, я позволил себе сплюнуть и высморкаться, прочищая заложенный нос. Прежде я не умел плеваться, зато теперь легко мог с пяти шагов попасть в монетку в пять дуро. Я имею в виду настоящую старинную монету, а не это дерьмо с дырочкой посередине, которое стали штамповать в последнее время. Но никогда не позволяю себе такого в присутствии дам. Я подошел к спортивной площадке и уже издалека увидел девушек, играющих в баскетбол и визжащих как сумасшедшие. Роза была самой крупной из них. Может, кто-то сочтет меня паршивым шовинистом, презирающим женщин, но в играющих в баскетбол девушках я усматриваю излишнюю патетику. Даже хромой и тридцатипятилетний (в чем готов чистосердечно признаться), я бы не показался чужеродным телом в женской баскетбольной команде, если бы не густая растительность на руках и ногах. Мое появление совпало с окончанием партии. Роза радостно замахала руками и побежала навстречу. Ее походка была легче, чем у продавщицы фиалок, грациознее, чем у самой Греты Гарбо [10].
— Как здорово, что ты пришел, — порадовалась она, — я не знала, ждать тебя или нет.
— Одевайся, я подожду тебя в павильоне.
— Скажи пожалуйста, какой важный, — фыркнула она и направилась в раздевалку к подругам.
Я зашел в бар-стекляшку. Дешевый и непритязательный, каким и должно быть все вокруг в трудные кризисные времена, тем более то, что предназначено для студентов. Маленькие тунеядцы. Если бы было можно, я бы так и остался на всю жизнь студентом. Я заказал официанту «Дик» с водой и безо льда. Если Эльза в ближайшее время не вернет мне мою серебряную подружку-фляжку, я разорюсь. Кроме меня в баре сидели два начинающих спортсмена, которым было предписано потреблять только минералку «Акуариус». Собственно, больше бы там никто и не поместился. Я занял единственный свободный стол. В открытую дверь поддувал противный холодный ветер. К счастью, вскоре появилась Роза со своей спортивной сумкой.
— Я не долго?
— Еще чуть-чуть, и я бы покрылся инеем в самых неожиданных местах.
— Извини, — робко оправдывалась она, — я приняла душ.
Если я стремился казаться неумытой свиньей, мне это удалось. Сразу видно — я не Наполеон, помните гениальное послание знаменитого стратега Жозефине: «Не мойся, я уже иду».
[10]
Игра слов: по-испански «garbo» — изящество, грация. В оригинале фраза звучит так: «Она была более