Мен. Нет, я не думаю этого.
Сокр. Особенно если помнишь, что, когда пред этим я отвечал тебе о фигуре, мы того ответа не одобрили, потому что он основывался на понятии, еще исследуемом, а не признанном.
Мен. И справедливо не одобрили, Сократ.
Сокр. Не думай же и ты, почтеннейший, объяснить кому-нибудь добродетель через указание на ее части, когда только еще исследуется, что такое она в целом, или дознать что другое, говоря таким образом; иначе всегда потребуется прежний вопрос: на каком понятии о добродетели основывается то, что ты говоришь о ней. Или мои слова, по твоему мнению, ничего не значат?
Мен. Мне кажется, они справедливы.
Сокр. Отвечай же опять сначала: что называете вы добродетелью – ты и друг твой?
Мен. Сократ, слыхал я и прежде, чем встретился с тобой, что ты не делаешь ничего более, как сам недоумеваешь и других вводишь в недоумение; вижу и теперь, что ты чаруешь меня, обворожаешь, просто околдовываешь, так что я полон сомнения. Ты и видом и всем другим, если можно позволить себе шутку, кажется, совершенно походишь на широкую морскую рыбу, торпиль443. Ведь и она приближающегося и прикасающегося к себе человека приводит в оцепенение; и ты сегодня сделал со мной, по-видимому, нечто подобное – оцепенил меня. Да, я истинно нахожусь в оцепенении – и по душе, и по языку, так что не могу сказать тебе. О добродетели я беседовал тысячекратно, продолжительно, со многими и, как мне по крайней мере казалось, не без успеха; а теперь даже не могу отвечать, что такое она вообще. Кажется, хорошо делаешь ты, что и не отплываешь, и не уезжаешь отсюда, потому что в другом городе, будучи чужестранцем и поступая таким образом, тотчас бы заключен был, как чародей.
Сокр. Хитрец ты, Менон, едва не обманул меня.
Мен. Что еще, Сократ?
Сокр. Знаю, для чего приискал мне это подобие.
Мен. А для чего, думаешь?
Сокр. Для того, чтобы я и тебя уподобил. Мне ведь известно, что всем красавцам нравится быть уподобляемыми. Это им выгодно, потому что к людям красивым подбираются и подобия красивые. Однако ж я не уподоблю тебя. Если твоя торпиль, приводя в оцепенение других, и сама цепенеет, то я похожу на нее; а когда нет, то не похожу. Ведь я привожу других в недоумение не потому, что сам разумею дело, а потому, напротив, заставляю других сомневаться, что сам сомневаюсь. Вот и теперь, что касается до добродетели, я не знаю, в чем состоит она; а ты, прежде чем сошелся со мной, может быть, знал – и вдруг уподобился незнающему. Впрочем, мне все-таки хочется вместе с тобой рассмотреть и исследовать, что она такое.
Мен. Но каким образом, Сократ, ты будешь исследовать то, чего не можешь определить вообще? Какую предположишь себе вещь, которой не знаешь, а ищешь? Даже если бы ты и встретился с нею, как узнаешь, что это она, когда не знал ее444?
Сокр. Понимаю, что хочешь ты сказать, Менон. Видишь, какое спорное приводишь положение! Как будто человек в самом деле не может исследовать – ни того, что знает, ни того, чего не знает; не может исследовать того, что знает, так как знает и не имеет нужды в таком именно исследовании; не может исследовать и того, чего не знает, так как не знает, что исследовать.
Мен. Но разве, по твоему мнению, Сократ, это нехорошо говорится?
Сокр. Конечно, нехорошо.
Мен. И ты можешь сказать, почему?
Сокр. Могу. Ведь я слушал мужчин и женщин, мудрых в отношении к делам божественным.
Мен. Что же говорят они?
Сокр. Кажется, все истинное и хорошее.
Мен. А что именно? И кто говорит?
Сокр. Говорят некоторые жрецы и жрицы445, старающиеся о том, чтобы уметь дать отчет в своих обязанностях; говорит также Пиндар446, говорят и многие другие поэты, называющиеся божественными; а говорят они вот что. Впрочем, смотри сам, истинными ли кажутся тебе слова их. По их учению, человеческая душа бессмертна и то угасает, что называют они смертью, то снова рождается, но никогда не исчезает. Поэтому надобно провождать свою жизнь как можно святее; «так как Ферсефона (Прозерпина) в тех людей, которых подвергла казни за древнее бедствие на выспреннем солнце, в девятом году снова вселяет души; потом из них выходят знаменитые цари, отличные силой и великие мудростью мужи; а в последние времена между людьми они называются непорочными героями». Если же душа, будучи бессмертной и часто рождаясь, все видела и здесь, и в преисподней, так что нет вещи447, которой бы она не знала, то неудивительно, что в ней есть возможность припоминать и добродетель, и другое, что ей известно было прежде. Ведь так как в природе все имеет сродство и душа знала все вещи, то ничто не препятствует ей, припомнив только одно – а такое припоминание люди называют наукою, – отыскивать и прочее, лишь бы человек был мужествен и не утомлялся исследованиями. Да и в самом деле, исследование и изучение есть совершенное воспоминание448. Итак, не должно верить тому спорному положению: оно может сделать нас ленивыми и бывает приятно для слуха людей изнеженных; а это располагает к трудам и изысканиям. Веря ему, я действительно хочу рассмотреть вместе с тобой, что такое добродетель.
445
Происхождение учения о переселении душ доселе не решено. Если предположим, что у греков оно рассматривалось двояким образом: как предмет религиозного верования и как задача философская – то Платон разумеет его здесь, очевидно, в первом смысле и имеет в виду или орфические мистерии (см.
448
Очевидно, что Сократ доказывает здесь возможность синтетического познания, или исследования вещей, взятых порознь, на том основании, что все вещи мы некогда видели, следовательно, идея всего находится в нашей душе, надобно только ввести ее в сознание посредством возбуждения частных представлений, что Платон называет припоминанием.