Мен. Да.
Сокр. Но тому же самому иногда приписываем и вред. Так ли бы ты сказал или иначе?
Мен. Не иначе, а так.
Сокр. Смотри же: когда и под каким управлением каждая из этих вещей бывает полезна нам, когда и под каким – вредит? Не тогда ли полезна, когда правильно употребляется, и не тогда ли вредит, когда – неправильно?
Мен. Конечно.
Сокр. Рассмотрим еще и то, что есть в нашей душе. Ты допускаешь рассудительность, справедливость, мужество, образованность, память, великолепие и другое, тому подобное?
Мен. Допускаю.
Сокр. Вникни же, которая из этих вещей кажется тебе не знанием, а чем-то отличным от знания; и не таковы ли они, что иногда вредят, а иногда приносят пользу, каково, например, мужество, когда оно не есть рассудительность, а походит на дерзость? Не правда ли, что человек смелый без ума получает вред, а с умом – пользу?
Мен. Да.
Сокр. Не таким же ли образом и рассудительность, и образованность? Познаваемое и исполняемое с умом полезно, а без ума – вредно.
Мен. Без сомнения.
Сокр. Следовательно, все вообще преднамерения и усилия души под руководством разумности оканчиваются счастьем, а под руководством безумия – противным тому?
Мен. Вероятно.
Сокр. Если же добродетель принадлежит к тому, что находится в душе, и необходимо полезна, то надобно, чтоб она была разумною; так как все, находящееся в душе, само по себе и не полезно, и не вредно, а вместе с разумностью или безумием либо вредно, либо полезно. На этом основании добродетель, признанная полезной, должна иметь некоторую разумность.
Мен. Мне кажется.
Сокр. Не таким же ли образом и прочее, о чем мы недавно упоминали, то есть богатство и другое, тому подобное, иногда благодетельно, иногда вредно? Как разумность, управляющая иными свойствами души, делает их полезными, а безумие – вредными: не так ли душа поступает и с ними? Употребляя и распределяя их справедливо, она делает их полезными, а несправедливо – вредными.
Мен. Конечно.
Сокр. Но справедливо-то управляется разумный, а погрешительно – неразумный?
Мен. Так.
Сокр. Не то же ли надобно сказать и вообще? Все прочее в человеке, чтобы быть ему добрым, зависит от души, а все душевное – от разумности. По этой причине разумность должна быть полезна. Но мы и добродетель назвали полезной?
Мен. Конечно.
Сокр. А разумность назвали добродетелью – всецелой, или некоторой ее частью?
Мен. Слова твои, Сократ, мне кажется, весьма хороши.
Сокр. Если же так, то добрые добры не от природы.
Мен. Кажется, нет.
Сокр. Да пусть бы и это было. Если бы добрые были добры от природы, то между нами нашлись бы люди, которые юношей, добрых по природе, узнали бы; а мы, по указанию этих людей, взяли бы их и берегли в крепости462, запечатавши тщательнее, чем золото, чтобы никто не развратил их и чтобы, пришедши в возраст, они благодетельствовали городам.
Мен. Следовало бы-таки, Сократ.
Сокр. Но когда добрые добры не от природы, то, видно, – от науки?
Мен. Мне кажется, это уже необходимо. Да и из предположения видно, Сократ, что, как скоро добродетель есть знание, то она изучима.
Сокр. Может быть, клянусь Зевсом; но не худо ли мы сделали, что согласились?
Мен. Однако сейчас нам казалось это хорошим.
Сокр. Да хорошо сказанное должно быть таково не только сейчас, но и теперь, и после, – если в нем есть нечто здравое.
Мен. Так что ж? С какой стороны это не нравится тебе и заставляет не верить, что добродетель есть знание463?
Сокр. Я скажу, Менон. Не хочу переиначивать свое мнение, будто нехорошо утверждают, говоря, что как скоро добродетель есть знание, то она изучима; но смотри, справедливо ли, по твоему мнению, я не верю, что добродетель есть знание. Скажи-ка мне вот что: если не только добродетель, но и какая бы то ни было вещь изучима, то не необходимы ли в отношении к ней как учители, так и ученики?
Мен. Кажется.
Сокр. А когда, напротив, для вещи нет ни учителей, ни учеников, то не хороша ли была бы догадка, если бы мы догадывались, что она не изучима?
462
Государственные драгоценности Афин обыкновенно сохранялись в акрополисе. См.