Мен. Кажется.
Сокр. Итак, можешь ли указать мне на какое-нибудь иное дело, в котором люди, выдающие себя за учителей, не только не признаются учителями других, но и сами считаются невеждами, сами худы в том деле, в отношении к которому носят имя учителей, – а те, кого почитают действительно хорошими и добрыми, иногда причисляют это дело к предметам изучимым, иногда нет? Сказал ли бы ты, что люди, находящиеся в таком недоумении касательно этого предмета, суть именно его преподаватели?
Мен. Нет, клянусь Зевсом.
Сокр. Если же ни софисты, ни даже хорошие и добрые люди не могут быть преподавателями этого дела, то, видно, и никто другой?
Мен. Кажется, никто.
Сокр. А если уж нет учителей, то нет и учеников?
Мен. Выходит так, как ты говоришь.
Сокр. Значит, мы согласились, что тот предмет, в отношении к которому нет ни учителей, ни учеников, не может быть изучим?
Мен. Согласились.
Сокр. А для добродетели нигде не открывается учителей?
Мен. Так.
Сокр. Если же нет учителей, то нет и учеников?
Мен. Явно.
Сокр. Следовательно, добродетель не изучима?
Мен. Невероятно, хотя наши исследования и правильны. Я все еще удивляюсь, Сократ, как бы и быть когда-нибудь добрым людям или каким бы образом сделаться добрыми тем, которые сделались.
Сокр. Оба мы, Менон, должно быть, люди плохие. Видно, тебя Горгиас, а меня Продик не довольно научили. Итак, нам нужно обратить внимание и исследовать самим, может ли кто сделать нас лучшими каким-нибудь одним образом472. Говорю это, имея в виду прежний вопрос. Как смешно утаилось от нас, что у человека под руководством не одного знания совершаются дела справедливые и добрые! Если же не допустим, что, кроме знания, для этой цели необходимо и другое кое-что, то, может быть, и не уразумеем, каким образом люди делаются добрыми.
Мен. Как это говоришь ты, Сократ?
Сокр. Вот как: мы ведь правильно согласились, что люди добрые должны приносить пользу; это-то иначе и быть не может. Не правда ли?
Мен. Да.
Сокр. И что они будут приносить пользу, когда станут правильно вести свои дела; ведь и это мы, кажется, хорошо допустили?
Мен. Да.
Сокр. А что правильно вести свои дела нельзя тому, кто неразумен, – на это мы, как будто неправильно согласились.
Мен. Но что выражаешь ты словом «правильно»?
Сокр. Я скажу тебе. Если бы кто-нибудь, зная дорогу в Лариссу или куда угодно в иное место, сам шел и других вел по ней, то правильно и хорошо вел бы?
Мен. Конечно.
Сокр. Но что, если бы кто-нибудь имел хоть и правильное мнение об этой дороге, однако ж сам еще не ходил по ней и не знает ее – не могло ли бы быть правильным и его водительство?
Мен. Конечно, могло бы.
Сокр. Значит, пока он имеет правильное мнение о том предмете, о котором у другого есть знание, дотоле, обладая истинным мнением, а не разумностью, будет руководствовать не хуже, чем разумный.
Мен. Конечно не хуже.
Сокр. Следовательно, истинное мнение для правильности дела есть руководитель не хуже разумности. Так вот это-то пропустили мы при исследовании вопроса, какова добродетель. По нашим словам, одна разумность должна была руководствовать к правильной деятельности, а тут нужно и истинное мнение.
Мен. Верно.
Сокр. Поэтому правильное мнение не менее полезно, как и знание.
Мен. По крайней мере, столько полезно, Сократ, что обладающий знанием всегда может достигнуть цели, а имеющий правильное мнение иногда достигает ее, иногда нет.
Сокр. Как ты говоришь? Чтобы тот, кто всегда имеет правильное мнение, не всегда достигал цели, пока думает правильно?
Мен. С тобой, кажется, необходимо согласиться; но когда это так, то я удивляюсь, Сократ, почему знание ценится гораздо выше правильного мнения и чем одно из них отлично от другого.
Сокр. А знаешь ли, почему ты удивляешься, или сказать тебе это?
Мен. Конечно скажи.
Сокр. Потому, что не обратил внимания на Дедаловы статуи473. Да у вас, может быть, и нет их.
Мен. К чему же ты говоришь это?
472