– Правда, – отвечал Клиниас.
– Что оно состоит также в здоровье, красоте и прочих телесных совершенствах.
Согласился.
– Но ведь и благородство, и сила, и почести в отечестве, не менее добро.
– Конечно.
– А нет ли и еще чего-нибудь доброго? Например: быть рассудительным, справедливым, мужественным? Скажи, ради Зевса, Клиниас: тогда ли мы были бы правы, когда бы почитали это добром, или тогда, когда не почитали бы? Может быть, иные недоумевают касательно этого предмета; а ты как думаешь?
– Я почитаю это добром, – отвечал Клиниас.
– Хорошо, но к какому классу отнести мудрость? К добру или к чему другому?
– К добру.
– Подумай-ка, не забыли ли мы и еще о каком-нибудь добре, стоящем внимания?
– Кажется не забыли, – отвечал Клиниас.
Тогда я, как будто припоминая что-то, сказал:
– Ох, нет, клянусь Зевсом, мы пропустили величайшее из всех благ.
– Какое же это? – спросил он.
– Благополучие129, Клиниас, которое все, даже и самые плохие люди, называют величайшим добром.
– Ты прав.
Потом, опять одумавшись, я сказал:
– А ведь мы, я и ты, сын Аксиоха, немного смешны в глазах этих иностранцев.
– Почему же? – спросил он.
– Потому что, упомянув о благополучии прежде, теперь снова говорим о нем.
– Как же так?
– Да так, смешно полагать в другой раз то, что было уже положено130, и говорить об одном и том же дважды.
– Что ты разумеешь тут?
– Послушай, – сказал я, – мудрость есть благополучие; это известно и ребенку. – Клиниас удивился, потому что еще слишком молод и несмышлен, а я, заметив его удивление, спросил: – Разве ты не знаешь, что флейтисты в отношении к игре на флейте – люди самые благополучные?
– Знаю.
– То же должно сказать и о грамматистах в отношении к искусству читать и писать?
– Без сомнения.
– Что ж теперь? Говоря вообще, почитаешь ли ты кого-нибудь благополучнее кормчего во время морской бури?
– Нет.
– А во время войны, с кем бы ты охотнее согласился разделять судьбу: с мудрым полководцем или с немудрым?
– С мудрым.
– Во время болезни кому бы охотнее вверился: мудрому врачу или глупому?
– Мудрому.
– Стало быть, гораздо благополучнее иметь дело с мудрым, чем с невеждой?
– Конечно.
– Следовательно, мудрость везде делает людей благополучными; с ней никто не ошибается, но все поступают правильно и удачно, иначе она не была бы и мудростью. Таким образом, в главном мы, наконец, как-то там согласились, то есть заключили, что кто обладает мудростью, тот не имеет нужды в благополучии. А когда согласились в этом, я спросил Клиниаса и о других, прежде допущенных положениях.
– Мы допустили, – сказал я, – что человек благоденствует и бывает счастлив, как скоро у него много добра.
– Допустили.
– Но благоденствовать при настоящих благах тогда ли можем мы, когда они полезны нам, или когда не полезны?
– Когда полезны, – отвечал он.
– Полезны ли они, когда мы только имеем их, а не употребляем? Например, полезно ли иметь много пищи и не есть, много питья и не пить?
– Вовсе нет, – сказал он.
– Вообрази же теперь, что художники приобрели все нужное для каждого из них и, однако ж, не употребляют приобретенного; счастливы ли они оттого, что у них есть все нужное для художника? Представь, например, что плотник приобрел все инструменты и нужные деревья, а ничего не строит; полезно ли ему это приобретение?
– Нимало.
– Что ж теперь? Кто приобрел богатство и все другие блага, о которых мы недавно упоминали, а не употребляет их, тот благоденствует ли от приобретения этих благ?
– Нет, Сократ.
– Следовательно, кто хочет быть счастливым, тому надобно не только приобрести эти блага, но и употреблять их, если одно приобретение не приносит никакой пользы.
– Правда.
– Итак, для счастья человека, Клиниас, необходимо как приобретение благ, так и употребление их.
– Кажется.
– Но употребление правильное, – спросил я, – или и неправильное?
– Правильное.
– Ты хорошо-таки отвечаешь, потому что употреблять их неправильно, думаю, гораздо вреднее131, чем вовсе не употреблять: первое худо, а последнее ни худо, ни хорошо. Не так ли скажем?
– Так.
– Что же? При обработке деревьев может ли что другое содействовать правильному употреблению их, кроме знания, свойственного плотнику?
– Ничто, – сказал он.
– Не знание ли также содействует правильной выделке сосудов?
130