Дионисиодор сказал:
– Отвечайте мне, Сократ и все другие, желающие, чтобы этот юноша сделался мудрым: шутя вы говорите это, или желания ваши истинны, серьезны?
Тут мне пришло на ум, что прежние наши слова, которыми мы просили их разговаривать с юношей, вероятно, приняли они за шутку, а потому и сами шутили, нисколько не заботясь о речи серьезной. Подумав это, я отвечал еще решительнее прежнего, что мы нисколько не шутим.
– Смотри, Сократ, – продолжал Дионисиодор, – чтоб после не отказываться от теперешних своих слов.
– Смотрел уже, – сказал я, – и, верно, не откажусь.
– Что же? Вы сказали, что хотите видеть Клиниаса мудрым? – спросил он.
– И очень.
– А теперь он мудр или нет? – спросил Дионисиодор.
– Говорит, что еще нет; видишь, он нехвастлив.
– Значит, вам угодно, чтоб он сделался мудрым, а невеждой не был?
Мы согласились.
– Следовательно, вы желаете, чтоб он сделался тем, что теперь не есть134, и не был тем, что теперь есть?
Услышав это, я смешался, а Дионисиодор, заметив мое смущение, продолжал:
– Но желая, чтоб он не был тем, что теперь есть, вы, кажется, хотите, чтоб он погиб. О, те друзья и приятели весьма драгоценны, которые больше всего желают погибели любимому своему юноше.
Услышав это, Ктизипп рассердился за своего друга и вскричал:
– Турийский иностранец! Если бы не было невежливо, я сказал бы тебе: возьми на свою голову135 то дело, которое ты вздумал налгать на меня и на других. Об этом и говорить преступно; ну, могу ли я желать Клиниасу погибели?
– Как, Ктизипп? – возразил Эвтидем. – Разве, по твоему мнению, можно лгать?136
– Да, клянусь Зевсом, – отвечал он, – если только я не сошел с ума.
– Но кому же можно: тому ли, кто говорит о деле, о котором идет речь, или тому, кто не говорит?
– Тому, кто говорит, – отвечал он.
– Однако ж говорящий о деле, конечно, говорит не о другом каком-нибудь сущем, а о том, что он говорит.
– Да как же иначе? – сказал Ктизипп.
– И дело, о котором говорится, вероятно, есть сущее особое, отличное от другого?
– Без сомнения.
– Стало быть, говорящий о нем говорит о сущем?
– Да.
– Но говорящий о сущем говорит сущую истину. Следовательно, и Дионисиодор, поколику он говорит о сущем, говорит истину и нисколько не лжет на тебя?
– Так, – сказал Ктизипп, – но кто говорит об этом, Эвтидем, тот говорит не о сущем.
– Да не сущее разве не то, чего нет? – спросил Эвтидем.
– Конечно то, чего нет.
– И не в том ли состоит не сущее, что оно нигде не существует?
– В том, что нигде.
– А можно ли совершать что-нибудь с тем, что не существует? Например, мог ли бы кто-нибудь сделать Клиниасу то, чего нигде нет?
– Не думаю, – отвечал Ктизипп.
– Что же? Ораторы, говоря к народу, ничего не совершают?
– Совершают, – отвечал он.
– А если совершают, то и делают?
– Конечно.
– Поэтому говорить – значит совершать и делать?
Согласился.
– Стало быть, никто не говорит о том, чего нет, ибо иначе можно было бы и делать то, чего нет. А ты уступил, что не сущего делать нельзя; значит, по твоим же словам, и лгать нельзя. Итак, все, что говорит Дионисиодор, есть истинное и сущее.
– Но, ради Зевса, Эвтидем, – сказал Ктизипп, – положим, он говорит о сущем; да говорит-то не так, как оно есть.
– Что ты, Ктизипп? – возразил Дионисиодор. – Разве можно найти кого-нибудь, кто говорил бы о вещах, как они есть?
– Конечно, таковы все честные, добрые и правдивые люди.
– Как? – спросил он. – Ведь хорошее хорошо, а худое худо?
Уступил.
– И ты соглашаешься, что честные и добрые люди говорят о вещах, как они есть?
– Соглашаюсь.
– Но если добрые люди, Ктизипп, говорят о вещах, как они есть, то о худом говорят они, без сомнения, худо?137
– Да, клянусь Зевсом, – отвечал он, – то есть о худых людях, к которым ты, если хочешь меня послушать, берегись присоединяться, чтобы добрые, говорящие, как тебе известно, о худых худо, не заговорили и на твой счет так же.
– Поэтому о великих людях, – продолжал Эвтидем, – говорят они величественно, а о горячих – горячо?
– Без сомнения, – отвечал Ктизипп, – равно как о холодных говорят и велят говорить холодно138.
– А! Ты бранишься, Ктизипп, – сказал Дионисиодор, – ты уже бранишься!
135
136
138