– Никак нельзя, – отвечал Ктизипп.
– Равным образом и молчать тому, кто говорит?
– Еще менее.
– Однако ж, когда ты говоришь: вот камни, деревья, железо – не то ли говоришь, что молчит?180
– Совсем нет; когда я иду по кузнице, то железные вещи говорят, издавая столь сильный звук и визг, если к ним прикасаются, что заглушаемая ими велеречивость твоя ничего не говорит. Теперь, скажи-ка, каким образом можно молчать тому, кто говорит?
Ктизипп, мне казалось, все еще горячился за своего друга.
– Когда ты молчишь, – спросил его Эвтидем, – то не все ли молчишь?181
– Да, – отвечал он.
– Следовательно, молчишь и то, что говоришь? Потому что в числе всего заключается и говорящее.
– Так что ж? – сказал Ктизипп. – Значит, не все молчит?
– Отнюдь нет, – возразил Эвтидем.
– Так видно, любезный, все говорит?
– Да, все говорящее.
– Но я не о том спрашиваю: все молчит или говорит?
– Ни то ни се, и то и другое, – подхватил Дионисиодор, – к этому ответу, знаю, не привяжешься.
Тогда Ктизипп, по своей привычке, громко захохотал и сказал:
– Ну, Эвтидем, твой брат, обобоюдил положение182 и пропал – совсем побежден!
При этом Клиниас обрадовался и засмеялся, а Ктизипп как будто стал в десять раз выше.
Мне показалось, что этот хитрец, Ктизипп, у них же перенял способ опровержения, потому что ни у кого, кроме их, не найти такой мудрости. И я сказал:
– Что ты смеешься, Клиниас, над такими важными и прекрасными вещами?
– А ты, Сократ, знаешь что-нибудь прекрасное? – подхватил Дионисиодор.
– Как же, – отвечал я, – и много кое-чего.
– Это кое-что отлично от прекрасного или одно и то же с ним?183
Тут я впал в крайнее недоумение и подумал: по делам мне, зачем было разевать рот; однако ж отвечал:
– Отлично, потому что красота присуща всякой вещи.
– Итак, если тебе присущ бык, то ты бык? И если, как теперь, тебе присущ Дионисиодор, то ты Дионисиодор?
– Говори-ка лучше, – сказал я.
– Однако ж каким бы образом, – продолжал он, – одно могло быть другим, когда одно присуще другому?
– А разве ты сомневаешься? – спросил я, решившись подражать этим мужам в вожделенной для меня мудрости их.
– Как же не сомневаться и мне, и всем людям, в том, чего нет!
– Что ты, Дионисиодор? Разве прекрасное не прекрасно и безобразное не безобразно?
– А если бы я и так думал?
– В самом деле?
– В самом деле, – отвечал он.
– Поэтому то же не есть то же, другое не есть другое? Но ведь другое, конечно, не то же. Я думаю, и дитя не будет сомневаться, что другое есть другое. Ты, Дионисиодор, верно с намерением не обратил внимания на это, между тем как прочее в вашем разговоре разобрано превосходно, с искусством мастеров, к которым относится исследовать все порознь.
– А разве ты знаешь, – спросил он, – что свойственно каждому из мастеров? Во-первых, знаешь ли, кому свойственно ковать?184
– Знаю, кузнецу.
– И обжигать глину?
– Да, гончару.
– И закалывать, снимать кожу, разрезывать мясо на мелкие куски, варить и жарить?
– Конечно повару.
– Поэтому, кто делает, что кому свойственно, тот делает правильно?
– Без сомнения.
– А ты согласился, что разрезывать на части и снимать кожу свойственно повару? Согласился или нет?
– Согласился, – сказал я, – но извини меня.
– Следовательно, кто закалывает повара и разрезав его на части, варит и жарит, тот делает, что кому свойственно (τά προοὴκοντα)? И кто кует кузнеца, обжигает гончара, тот равным образом делает, что кому свойственно.
– О Посейдон! – вскричал я. – Вот венец мудрости! Что, если б она принадлежала мне, как будто моя собственная!
– А узнал ли бы ты ее, Сократ, – спросил он, – если бы она была твоя собственная?
– Разумеется, – отвечал я, – лишь бы только тебе это было угодно.
– Но разве ты думаешь, что свое можно знать?
– Да, лишь бы ты понимал не иное что-нибудь, потому что начинать-то приходится с тобой, а оканчивать с Эвтидемом185.
– Что почитаешь ты своим? Не то ли, чем владеешь и можешь пользоваться, когда хочешь? Например, быка или овцу ты почитаешь своими не потому ли, что в твоей власти продать их, подарить или принести в жертву какому угодно богу? А на что не имеешь подобной власти, то и не твое?
Заметив, что отсюда выйдет какой-то чудесный результат, и желая скорее услышать его, я отвечал:
– Именно так, Дионисиодор, только это и мое.
– Но что, по твоему мнению, называется животным? Не то ли, в чем есть душа?
182
185