– Конечно.
– И напротив?
– Без сомнения.
– Тоже противным?
– Да.
– Стало быть, безумие и рассудительность противны?
– Кажется.
– Но помнишь ли, что сначала допущена противоположность между безумием и мудростью?
– Согласился.
– И одно противоположно только одному?
– Да.
– От чего же отказаться нам, Протагор? От того ли, что одному противоположно только одно, или от того, что рассудительность есть иное, чем мудрость, что каждая из них есть часть добродетели, что будучи иными, они не сходны ни сами по себе, ни по своим значениям, как части лица? От чего отказаться нам? Ведь эти положения не очень в музыкальном отношении между собой: они не ладят и не гармонируют одно с другим; да и как им ладить, если одному по необходимости противоположно только одно, а не многое; между тем как безумию, которое – одно, противополагаются и мудрость, и рассудительность? Так ли, Протагор, или не так? – сказал я.
Согласился, но очень неохотно.
– Следовательно, рассудительность и мудрость должны быть одно? А прежде мы признали почти одним и тем же правду и святость. Но пусть так, – продолжал я, – не станем, Протагор, затруднять себя этим; исследуем прочее. Кажется ли тебе, что человек, делающий неправду, рассуждает, когда делает ее?
– Я стыдился бы, Сократ, согласиться с этим; однако ж многие говорят так.
– Но к ним ли обратить мне свою речь или к тебе?
– Исследуй, если угодно, сперва мнения людей.
– Все равно, лишь бы ты отвечал, так ли тебе кажется или не так. Прямая цель моя – исследовать самое дело; а между тем, может быть, случится испытать и вопрошателя, и ответчика.
От этого предложения Протагор сперва скромно уклонялся, жалуясь на трудность предмета; но потом, однако ж, согласился отвечать.
– Итак, отвечай мне сначала, – сказал я, – кажется ли тебе, что люди, поступающие несправедливо, рассудительны?
– Пусть так.
– А действовать рассудительно – не то же ли, по-твоему, что действовать благоразумно?
– То же.
– Но деятельность благоразумная, когда поступают несправедливо, не есть ли деятельность доброжелательная?
– Положим.
– Несправедливому лучше ли наслаждаться добром или злом?
– Лучше добром.
– Но признаешь ли ты что-нибудь за добро?
– Признаю.
– То ли есть добро, что полезно людям? – спросил я.
– Да, клянусь Зевсом, однако ж я называю добро добром, хотя бы оно и не было полезно людям.
Мне показалось, что Протагор уже рассердился, горячится и готов отказаться отвечать. Заметив это, я начал спрашивать его осторожнее и тише.
– То ли почитаешь ты добром, Протагор, что никому не полезно, или то, что нипочему не полезно?
– Нет, – отвечал он, – я знаю многое, что людям не полезно, но пища, питье, лекарства и множество других вещей полезны им. Иное людям – ни то ни се, а лошадям; иное одним быкам, иное собакам, а иное никому из животных, но деревам, – и в деревах иное хорошо для корня, но худо для ростков; например, навоз, когда обкладывают им корень растений, есть добро, а приложи его к побегам и молодым веткам – все пропадет. Равным образом масло для всякого растения весьма вредно, даже враждебно и волосам животных, кроме волос человеческих, которым, как и всему телу человека, оно помогает. И так добро есть нечто различное и разнообразное: одно и то же по отношению к внешней стороне тела – добро для человека, а по отношению к внутренней – зло. Оттого-то все врачи запрещают больным принимать масло, кроме самой малой меры во время стола, чтобы только заглушить неприятный запах пищи и питья, сообщающийся обонянию.
Когда Протагор кончил, присутствующие зашумели в знак того, что он хорошо говорил. А я сказал:
– Протагор! Ты видишь во мне человека забывчивого; так что, если кто-нибудь долго беседует, я забываю, о чем была речь. Если бы я был глух, то, желая разговаривать со мной, ты признал бы за необходимое говорить мне громче, нежели другим: подобным образом и теперь: так как тебе пришлось иметь дело с беспамятным, то разделяй ответы и сокращай их, если хочешь, чтобы я следовал за тобой.
– Как же еще короче прикажешь отвечать? Разве короче, чем нужно?
– О нет, – сказал я.
– Значит, столько, сколько нужно?
– Да.
– Но должен ли я отвечать столько, сколько сам считаю нужным, или сколько ты?
– Я слышал, что ты можешь, если захочешь, долго рассуждать об одном и том же предмете, так что в словах у тебя недостатка не будет, и готов научить других тому же; знаю, что ты в состоянии говорить и кратко, так что в краткости никто не превзойдет тебя. Употреби же другой способ – краткословие283, если угодно тебе разговаривать со мной.
283
Краткословие и длиннословие, μακρολογία и βραχυλογία, было искусство говорить об одном и том же предмете по произволу как можно обширнее или как можно короче и почиталось изобретением софистов. Phædr. 267. Б. Τίσιαν δὲ Γοργίαν τε ἐάσομεν εὔδειν, οἱ – συντομίαν λόγων καὶ ἄπειρα μήκη περί πάντων ἀνεῦρων.