Мера всех вещей

– Знаю, – отвечал я.

– И тебе кажется, – спросил он, – что последние согласны с первыми?

– Кажется, – и вдруг опасаясь, чтобы он не начал рассуждать, я прибавил: – А тебе не кажется?

– Может ли быть согласен сам с собой тот, кому принадлежат оба эти мнения? Кто сперва утверждал, что трудно сделаться истинно добрым человеком, а потом, немного продолжив свое сочинение, забыл о прежней мысли и осуждает Питтака, который говорит то же самое, что трудно быть добрым, и не принимает слов его, хотя они подтверждаются собственными его словами? Явно, что, осуждая Питтаково мнение, тождественное со своим, Симонид осуждает и самого себя; так что если первое неверно, то неверно и последнее.

Выслушав это рассуждение, многие произвели одобрительный шум и похвалили Протагора, а у меня от слов его и от шума присутствующих, как будто от доброго удара кулачного бойца, сперва потемнело в глазах и завертелось в голове, но потом, если сказать тебе правду, желая выиграть время для размышления о мнениях поэта, я обратился к Продику и вызвал его к беседе следующею речью:

– Продик! Симонид – твой согражданин, ты должен помочь ему. Я призываю тебя, почти как Скамандр, осажденный Ахиллесом, по свидетельству Омира, призывал Симоиса:

«Воздвигнись, мой брат, крепость мужа оба, авось, обуздаем»294.

Да, призываю тебя; иначе Протагор разгромит нашего Симонида. Ведь, чтобы поставить его на ноги, нужна именно твоя симфония295, посредством которой ты различаешь слова хотеть и желать, как бы не тожественные, и следуя которой еще ныне говорил много прекрасного. Смотри же, так ли и тебе кажется, как мне: я думаю, что Симонид не противоречит сам себе. Прежде всего объяви свое мнение, Продик: то же ли, по-твоему, делаться и быть296, или не то же?

– О, свидетельствуюсь Зевсом, не то же, – отвечал Продик.

– Следовательно, в первом месте Симонид выражает собственную свою мысль, что поистине трудно делаться добрым человеком?

– Конечно.

– А потом осуждает Питтака не за одинаковое со своим мнение, как полагает Протагор, а за другое? Ибо Питтак не сказал, как Симонид, что трудно делаться, но – трудно быть добрым. Итак, видишь, Протагор, Продик говорит, что быть и делаться – не одно и то же; а если быть и делаться не одно и то же, то Симонид не противоречит самому себе. Может быть, и Продик, и многие другие готовы утверждать с Исиодом, что трудно сделаться добрым, потому что боги, прежде добродетели, требуют пота; но, когда кто достиг высоты ее, бывшей трудною, она становится легка.

Выслушав это, Продик похвалил меня, а Протагор сказал:

– Такою поправкой, Сократ, ты больше испортил, чем поправил дело.

– Плох же видно я, Протагор, – был мой ответ. – Я – тот смешной врач, который, врачуя болезнь, только усиливает ее.

– А ведь в самом деле так.

– Как так? – спросил я.

– Поэт был бы не умен, если бы приобретение добродетели – дело, по признанию всех людей, самое трудное – почитал столь маловажным297.

– Клянусь Зевсом, – сказал я, – что Продик весьма кстати принял участие в нашем разговоре; божественная мудрость его, Протагор, едва ли не столь древняя, что получила начало от Симонида, а может быть, и того древнее298 напротив, ты знаешь много другого, а этой мудрости, кажется, не знаешь, – не так как я, ученик Продика299. Ты, по-видимому, не заметил, что и слово трудно Симонид, должно быть, понимал не в том значении300, в каком оно принимается тобой. Продик каждый раз учит меня разуметь его в значении ужаса. Если, например, я, хваля тебя или кого другого, говорю: «Протагор человек ужасно мудрый», то он возражает: «Не стыдно ли тебе доброе называть ужасным? Ужасное есть зло, а потому никто не говорит об ужасном богатстве, об ужасном мире, об ужасном здоровье, но говорят об ужасной болезни, об ужасной войне, об ужасной бедности, потому что ужасное есть зло». Таким же образом, может быть, и хиосцы, и Симонид под именем трудного понимают зло или что другое, чего ты не знаешь. Спросим-ка лучше Продика, потому что с ним приличнее советоваться о языке Симонида. Продик, что разумеет Симонид под именем трудного?

– Злое, – отвечал он.

– Следовательно, за то и осуждает он Питтака, – сказал я, – что в его выражении трудно быть добрым видит мысль худо быть добрым?

– Что же другое, кроме этого, по твоему мнению, Сократ, можно бы разуметь тут? Симонид порицает Питтака за его неумение правильно различать слова, так как он лесбосец и воспитан был под влиянием варварского наречия301.

295

Твоя симфония, τῆς σῆς μουσικῇς. Под словом μουσικὴ разумелась вообще наука или искусство в высшем значении. Phædr. 259. D. Phædon. 60. E. 61. A. Polit. 288. C. Cratyl. 406. A. al. Впрочем, это слово могло быть здесь употреблено и в собственном значении, потому что искусство Продика, как известно, состояло в сличении названий, а такие опыты сличения и доныне сохранили имя симфоний.

296

Делаться и быть, τὸ γενέσθαι καὶ τὸ εἶναι. Известное различение бытия, условного и безусловного, которое со времен Платона так часто и заботливо было раскрываемо философами, особенно в Германии. Бытие безусловное (esse, das Seyn) – всегда одно и то же, вечно, неизменно и прилично одному богу; бытие условное, или бывание (fieri, das Werden), имеет начало и конец, рождается и исчезает, восходит и нисходит по степеням и свойственно существам сотворенным или их действиям. Так различает Платон и рассматриваемые здесь выражения делаться добрым и быть добрым: равным образом делаться добрым человеку поистине трудно, а быть добрым вовсе невозможно. Ниже Сократ, ссылаясь на Исиода, разумеет 284-й стих его opp. et. dd.

297

Указывается на прежде упомянутую мысль Исиода, что, когда кто достиг высоты добродетели, она, быв трудною, становится легка. Но Платон вместе с Исиодом почитал добродетель легкою в безусловном ее значении, поколику она выше всех человеческих усилий и бывает сама себе законом. Такая добродетель принадлежит, конечно, не человеку, а богу.

300

Χαλεπόν, трудно, греки принимали в двух смыслах: по одному оно соответствовало латинскому difficile и противополагалось греческому ῤᾴδιον или ῥηϊδιήον; а по другому было то же, что у римлян molaestum, которому противополагалось τὸ ὴδύ. В последнем случае χαλεπὸν было синонимическое со словом δεινόν. Но и δεινὸν употребляемо было также в хорошую и худую сторону, и в первом приложении значило удивительное, а во втором – ужасное. Сократ, разумея его здесь только в одном значении – как ужасное, а ужасное как злое, явно смеется: во‐первых, над Продиком и над ничтожностью его искусства различать значения названий, во‐вторых, над всеми софистами, к которым обыкновенно прилагалось слово δεινός как противоположное τῷ σοφῷ; например, Phaedr. 245. C. ἡ δὲ δὴ ἀπόδειξις ἔσται δεινοῖς μὲν ἄπιστος, σοφοῖς δὲ πιστή. Впрочем, у Платона σοφὸς и δεινὸς чаще прилагаются к одному и тому же лицу, и первое принимается почти всегда иронически, а последнее – в значении слова сильный, простон. ужасный, или немецк. gewaltig.

301

По свидетельству Диодора Сицил. (V, 81), первые жители Лесбоса были пелазги; а потом Лесбос почитает он ἔχονπα λαούς ἡδρυσμένους (сильными) τοὺς μέν ωνας, τοὺς δὲ ἐξ ἂλλων ἐθνῶν παντοδαπῶν συνεῤῥυηκότας.