– Без сомнения.
– Следовательно, эти действия суть блага не по другой какой причине, а только потому, что они оканчиваются удовольствиями, что ими прекращаются и отвращаются страдания? Или вы разумеете другую цель кроме удовольствий и страданий, по отношению к которой называете их добрыми? Я не думаю, чтобы они подтвердили последнее.
– И я также, – сказал Протагор.
– Поэтому вы гонитесь за удовольствием как за добром, и бегаете страдания как зла? Они согласились бы.
– Конечно.
– Итак, вы почитаете страдание злом, а удовольствие добром; между тем как прежде и удовольствие называли злом, если оно лишает вас удовольствий больших, чем само, или приготовляет страдания важнее представляемых им наслаждений. Впрочем, может быть, вы почему другому, для какой-нибудь иной цели называли удовольствие злом? В таком случае скажите нам. Но вы не можете сказать.
– И мне кажется, что не могут, – отвечал Протагор.
– Не так же ли опять надобно думать и о самом страдании? Прежде не говорили ли вы, что страдание – добро, потому что им заменяются страдания более тех, какие есть в нем, или приготовляются удовольствия важнее настоящего страдания? Впрочем, может быть, у вас в виду другая цель, по которой страдание называется добром, а не та, о которой я говорю? В таком случае укажите нам ее. Но вы не укажете.
– Ты прав, – сказал Протагор.
– Далее, положим, вы спросите меня: к чему же ты так много и с разных сторон рассматриваешь это? Прошу снисхождения, отвечал бы я. Во-первых, нелегко показать, что значит то состояние, в котором, по вашему выражению, человек служит удовольствиям; во‐вторых, в этом именно и сосредоточивается вся сила доказательств. Я считаю нужным и еще сказать вам: смотрите, называете ли вы добро чем-то отличным от удовольствия, а зло – чем-то отличным от страдания? Или для вас достаточно прожить век приятно, без страданий? Если достаточно, и вы не знаете другого добра или зла, которое не оканчивалось бы этим, то слушайте далее. Когда вы говорите, что нередко человек, понимающий известное действие, как зло, тем не менее совершает его, хотя бы и мог не совершать, потому что бывает побежден и возбуждается удовольствиями, когда вы говорите также, что человек, знающий добро, не хочет делать его, повинуясь минутному удовольствию: то ваши слова я нахожу смешными. А что они смешны, тотчас будет видно, как скоро мы перестанем называть предметы различными именами, например, и приятным и неприятным, и добром и злом; но, так как этих предметов найдено только два, будем означать их и двумя названиями, то есть или всегда добром и злом, или всегда приятным и неприятным. Условившись таким образом, мы говорим, что человек, понимающий зло как зло, тем не менее совершает его. Но пусть спросят нас: «Почему?» Потому, скажем, что он побеждается. «Чем побеждается?» – спросят еще. На это уже нельзя отвечать: удовольствием, потому что вместо слова «удовольствие» мы приняли слово «добро». Итак, остается только повторять: потому что побеждается. «Да чем же побеждается?» – скажут нам. Ах, ради Зевса, добром. Тогда, вопрошатель, если он любит уколоть, засмеется и примолвит: «Забавные вещи рассказываете вы! Человек, зная, что зло есть зло и что не должно делать его, увлекается к совершению зла добром! Но это добро сто́ит или не сто́ит того, чтоб им побеждено было зло?» – спросит он. Мы, конечно, будем отвечать: не стоит, потому что иначе тот не погрешил бы, кто повиновался бы удовольствиям. «Почему же именно, – спросит он, – добро не стоит зла, или зло – добра? Потому ли, что одно больше, а другое меньше, одного много, а другого немного?» Ведь нам нечего сказать, кроме этого319. «Стало быть, явно, – скажет он, – что быть побежденным, по-вашему, значит принимать большее зло вместо меньшего добра?»
– Выходит так.
– Теперь переменим имена, то есть означим те же предметы словами приятное и неприятное и скажем: человек, знающий, что (прежде говорили зло, а в настоящем случае пусть будет неприятное) неприятное неприятно, тем не менее совершает его, потому что побеждается удовольствиями, хотя удовольствия, очевидно, не стоят быть победителями. И чем определяется ценность удовольствия320 в сравнении со страданием, как не избытком или недостатком которого-нибудь из них, то есть тем, что одно больше, а другое меньше; одного много, другого немного, одно выше, другое ниже? Положим, что кто-нибудь скажет: «Сократ! Настоящая приятность и неприятность весьма отлична от следующей за тем приятности и страдания». Я спрошу: «В чем же состоит это различие, как не в удовольствии и страдании?» Иного различия нет. Человек, умеющий взвешивать, на одну тарелку весов складывает приятности, а на другую страдания – как ближайшие, так и отдаленные – и, взвешивая их, видит, что перетягивает. То есть если сравниваешь приятности с приятностями, то избирай значительнейшие и бо́льшие; если же страдания со страданиями, то – маловажные и меньшие; а когда поставляешь в сравнение приятное с неприятным, поступай следующим образом: как скоро приятное выше неприятного, дальнейшее выше ближайшего или ближайшее выше дальнейшего – делай его; напротив, как скоро приятное пересиливается неприятным – не делай его. Не таково ли отношение между ними, люди, сказал бы я? И они, конечно, согласились бы со мной?
319
320