Горг. Ты весьма хорошо понимаешь, Сократ.
Сокр. А есть и другие искусства, которые во всем ограничиваются речью, дела же, можно сказать, или вовсе не требуют, или очень мало, например, арифметика, счетоводство, геометрия, игра в кости и многие иные; так что некоторые из них допускают столько же речей, сколько дел, а другие гораздо больше, и вообще все их занятие и служение совершается посредством речей.
Горг. Справедливо говоришь.
Сокр. Но и из них также ни одного, думаю, не захочешь ты назвать риторикой, хотя буквально и выходит, что искусство, служащее посредством речи, есть риторика. Иной, желая говорить наперекор твоим словам, пожалуй, возразит: неужели арифметику, Горгиас, ты называешь риторикой? Нет, ни арифметики, ни геометрии, думаю, не назовешь риторикой.
Горг. Да, ты правильно думаешь и верно понимаешь, Сократ.
Сокр. Ну теперь закончи же и ты свой ответ на мой вопрос. Так как риторика есть одно из тех искусств, которые пользуются по большей части речью, а такие искусства бывают и кроме этого, то потрудись сказать, в отношении к чему служение речами есть риторика. Если бы, например, кто спросил меня о котором-нибудь из упомянутых мной теперь же искусств: «Сократ, что есть искусство арифметическое?» Я отвечал бы ему, как сейчас ты, что оно принадлежит к числу наук, служащих посредством речей. А когда бы тот опять спросил: «Чему она служит?» Я сказал бы: «Чету и нечету, определяя, что такое оба они». Потом, пусть бы он еще спросил: «А счетоводство каким называешь ты искусством?» Я отвечал бы, что и оно из числа искусств, исполняющих все речью. А когда бы тот опять спросил: «Что́ оно исполняет?» Я сказал бы: «То же, что собирающий голоса в народной сходке334, а в рассуждении других дел оно таково, как и арифметика, ибо занимается тем же предметом – четом и нечетом, с тою лишь разницею, что счетоводство наблюдает над четом и нечетом, имея в виду отношение их величин возвратное и взаимное». Равным образом, если бы спросили меня об астрономии и, выслушав мой ответ, что она все свое служение совершает словом, опять предложили вопрос: «О чем говорит астрономия, Сократ?» – я сказал бы, что о движении звезд, солнца и луны, то есть какова относительная скорость их.
Горг. Да и правильно сказал бы, Сократ.
Сокр. Ну а ты, Горгиас? Ведь настоящая-то риторика принадлежит к числу искусств, все совершающих и служащих речью. Не так ли?
Горг. Так.
Сокр. Скажи же, о чем она, что за предмет, около которого вращаются речи, употребляемые риторикой?
Горг. Величайшие и превосходнейшие из дел человеческих, Сократ.
Сокр. Но и это, Горгиас, подлежит спору и сказано вовсе не ясно. Я думаю, ты слыхал, как на пирах люди поют хитро сложенную песню335 и перечисляют в ней блага жизни, именно: первое благо – быть здоровым, второе – быть прекрасным, а третье, как говорит сочинитель песни, быть богатым без дурных средств.
Горг. Конечно слыхал. Но к чему ты сказал это?
Сокр. К тому, что производители благ, восхваляемых сочинителем песни – врач, гимнастик336 и ростовщик, – могут тотчас прийти к тебе, и врач первый скажет: «Сократ! Горгиас обманывает тебя; не его, а мое искусство имеет предметом величайшее благо людей». И если бы я спросил его: «Кто же ты, что так говоришь?», он, может быть, отвечал бы: «Врач». – «Так что ж? Неужели дело твоего искусства есть величайшее благо?» – «Да здоровье как не благо, Сократ, – может быть, сказал бы он. – Для людей какое благо выше здоровья?» Потом за ним стал бы говорить гимнастик: «Как удивился бы я, Сократ, если бы Горгиас умел показать тебе больше блага от своего искусства, чем я от своего!» Но мне вздумалось бы спросить и этого: «А ты-то что за человек, какое твое дело?» – «Я гимнастик, – отвечал бы он, – и мое дело – доставлять людям телесную красоту и силу». Наконец, после гимнастика, думаю, с совершенным презрением ко всем, начал бы говорить и ростовщик: «Смотри-ка, Сократ, покажется ли тебе какое Горгиасово или чье бы то ни было благо больше богатства». А мы сказали бы ему: «Что это? Разве ты мастер производить богатство?» Он подтвердил бы. «Кто же ты?» – «Ростовщик». – «Так что ж, неужели, думаешь, богатство есть величайшее благо для людей?» – спросили бы мы его. «Да как же не благо?» – отвечал бы он. «Однако ж этот Горгиас спорит, что его искусство есть причина бо́льшего блага, чем твое», – сказали бы мы. Явно, что после сего он спросит: «Какое же это благо?» Пусть Горгиас укажет его своим ответом. Так вот, Горгиас: представляя, что тебя спрашивают и они, и я, отвечай, что такое то, что ты называешь величайшим благом и чего производителем почитаешь самого себя.
334
Οἱ έν τῷ δήμῳ συγγραφόμενοι. Схолиаст к этому месту говорит: «В собраниях, когда требуются голоса или устанавливаются законы, герольд, при подаче первого голоса или закона, провозглашал имя подавшего голос или предложившего закон, с означением имени его отца и демы, которой он житель; например, Димосфен, сын Димосфена, пэаниец, дает мнение такое-то. Если же тот самый гражданин вздумал бы подать новый голос по прежнему предмету, герольд говорил ему, чтобы лишнего не толковал, подавая об одном и том же предмете то одно, то другое мнение. Так вот дело, о котором здесь говорится.
335
Τοῦτο τὸ σκολιόν. По замечанию схолиаста, одни приписывают ее Симониду, другие – Эпихарму.
336
Платон в этом месте называет гимнастика παιδοτρίβης – словом, по-русски не переводимым. Должность педотрива состояла в укреплении и развитии тела детей через натирание их маслом (от παἶς и τρίβω). Следовательно, это дело относилось к гимнастике, как вид к роду. Олимпиодор между врачом и педотривом поставляет такое различие, что ὁ μεν ὶατρὸς περὶ τὰ στοιχεῖα αὐτὰ καθ᾽ ἑαυτὰ καταγίγνεται, ὁ δὲ παιδοτρίβης περὶ τὴν σύνθεσιν ἀυτῶν καὶ τὴν τῶν μορίον συνθήκην καὶ τὸ κάλλος αὐτῶν.