Горг. Это, Сократ, поистине величайшее благо и причина как свободы самих людей, так и власти их над другими в каждом городе.
Сокр. Что ж это говоришь ты?
Горг. То, что речами можно убеждать и судей в судебном месте, и советников в совете, и членов в заседании, и всех во всяком собрании, какое бы то ни было гражданское собрание. Владея такою силою, ты будешь иметь раба и во враче, раба и в гимнастике; а тот ростовщик будет приносить доходы не себе, а другому – именно тебе, могущему говорить и убеждать народ.
Сокр. Теперь, Горгиас, ты, кажется, ближе объяснил, каким искусством почитаешь риторику. Сколько я понимаю, ты говоришь, что риторика – мастерица убеждать и что в этом главным образом заключается все ее дело. Или у тебя есть намерение сказать, что она в состоянии сделать нечто более, чем внушить убеждение душам слушателей?
Горг. Отнюдь нет, Сократ. Ты, кажется, достаточно определил ее. В этом именно состоит главное ее дело.
Сокр. Послушай же, Горгиас. Твердо знай, что если кто, разговаривая с другим, желает именно понять, о чем у них идет речь; то, по внутреннему убеждению, одним из таких я почитаю и себя, да и тебе приписываю это самое.
Горг. Так что же, Сократ?
Сокр. Сейчас скажу. Будь уверен, что убеждения, производимого риторикой, то есть каким ты называешь его и к чему относишь как убеждение, ясно я не понимаю. Впрочем, мысленно догадываясь, что такое оно, по твоим словам, и с чем имеет дело, тем не менее спрашиваю, что называешь ты убеждением, которое производится риторикой и к каким оно относится предметам. Почему же, догадываясь, я спрашиваю тебя, а не говорю сам? Это делается не ради тебя, а ради беседы. Она должна идти так, чтобы ее ход показывал нам в совершенной ясности, о чем у нас речь. Смотри-ка, по твоему мнению, имею ли я право давать тебе вопросы? Если бы мне случилось спросить тебя, кто таков между живописцами Зевксис, и ты отвечал бы, что это портретист животных, то не имел ли бы я права предложить тебе новый вопрос: каких животных и в каком роде337 портретист?
Горг. Конечно.
Сокр. Не потому ли, что есть и другие портретисты, пишущие много иных животных?
Горг. Да.
Сокр. А не будь другого портретиста, кроме Зевксиса, твой ответ был бы хорош.
Горг. Как не хорош!
Сокр. Ну так скажи и о риторике: одна ли только риторика, по твоему мнению, производит убеждение или и другие искусства? Я разумею следующее: кто учит чему-нибудь, убеждает ли в том, чему учит, или нет?
Горг. Как же нет, Сократ? Всего более убеждает.
Сокр. Обратимся опять к тем самым искусствам, о которых сейчас говорили. Арифметика или арифметист не учит ли нас всему тому, что касается чисел?
Горг. Конечно учит.
Сокр. Стало быть, и убеждает?
Горг. Да.
Сокр. Следовательно, и арифметика – мастерица убеждать?
Горг. Явно.
Сокр. Посему, когда спрашивают нас, какие ее убеждения и в чем, мы, конечно, отвечаем: во всем том, что преподается относительно чета и нечета. Подобным образом можем показать, что и все прочие недавно упомянутые искусства производят убеждение именно такое-то и в том-то.
Горг. Да.
Сокр. Значит, не одна риторика мастерица убеждать.
Горг. Правда.
Сокр. Если же не одна она производит это дело, но и другие, то, как спрашивали о живописце, мы теперь по справедливости можем спросить своего собеседника, по отношению к какому убеждению и в чем риторика есть искусство. Или тебе не кажется, что мы имеем право предложить этот новый вопрос?
Горг. Кажется.
Сокр. Отвечай же, Горгиас, когда уже и тебе самому так кажется.
Горг. Я говорю об убеждении, Сократ, которое, как недавно мной сказано, производится в судах и других народных собраниях, – об убеждении в том, что справедливо и несправедливо.
337
В Платоновом тексте этот вопрос выражается одним словом καὶ που, которое здесь никак не уместно. Надобно полагать, что оно, по ошибке переписчиков, поставлено вместо какого-нибудь другого. Не лучше ли будет читать πῶς и разуметь под этим стиль Зевксисовой живописи?