Сокр. Спрашиваешь, каким я называю ее искусством?
Пол. Да.
Сокр. Она не представляется мне никаким, Полос, если уж сказать тебе правду.
Пол. Так что же, по твоему мнению, риторика?
Сокр. Нечто, чему ты дал имя искусства в своем, недавно прочитанном мной, сочинении.
Пол. А ты как понимаешь это?
Сокр. Я – некоторою опытностью.
Пол. Стало быть, риторика, по твоему мнению, есть опытность?
Сокр. Да, если ты не разумеешь ничего другого.
Пол. В чем опытность?
Сокр. В представлении чего-нибудь нравящегося и в возбуждении удовольствия.
Пол. Стало быть, риторика кажется тебе делом прекрасным, если она может нравиться людям?
Сокр. Что ты, Полос? Тебе уже сказано, чем я называю ее. Зачем же и после того спрашиваешь, прекрасным ли делом она мне кажется?
Пол. Не слышал ли я от тебя, что ты называешь ее некоторою опытностью?
Сокр. Но если уменье нравиться ты ставишь высоко, то не угодно ли немножко понравиться мне?
Пол. Пожалуй.
Сокр. Так спроси меня: кухонное дело каким кажется мне искусством?
Пол. Изволь, спрашиваю: кухонное дело – какое искусство?
Сокр. Никакое, Полос.
Пол. Скажи же, что такое оно?
Сокр. Я говорю, что оно – некоторая опытность.
Пол. Скажи еще: в чем опытность?
Сокр. Я говорю: в доставлении приятности и удовольствия, Полос.
Пол. Стало быть, кухонное дело и риторика – одно и то же?
Сокр. Отнюдь нет; только часть одного и того же занятия.
Пол. О каком занятии говоришь ты?
Сокр. Чтоб не сказать мне грубости, говоря правду! Опасаюсь ради Горгиаса, как бы он не подумал, будто я осмеиваю его занятие. Я не знаю, риторика ли то, чем занимается Горгиас: из продолжавшегося доселе разговора не открылось ясно, что он разумеет под нею. Но я риторику называю частью такого дела, которое не относится к делам прекрасным.
Горг. Какого дела, Сократ? Говори, не стыдись меня.
Сокр. Мне кажется, Горгиас, что это есть не искусственное занятие, но беседа догадливой, мужественной и по природе сильной души с людьми. Главное дело в нем я называю ласкательством. Такого занятия, мне кажется, много и других частей, из которых одна – дело кухни; это занятие представляется искусством, но, по моему мнению, оно не искусство, а опытность и навык. Частями его я почитаю также риторику, косметику и софистику. Названные четыре части занимаются и четырьмя предметами. Итак, если Полосу угодно спрашивать, пусть спрашивает, потому что еще не исследовано, какой частью ласкательства называю я риторику. Он не заметил, что на это ответа доселе не было, а между тем дает уже новый вопрос: не называю ли я риторику делом прекрасным. Нет, не буду отвечать ему – прекрасным ли чем, или постыдным почитаю я риторику, – пока не отвечу, что такое она. Ведь не следует, Полос. Ежели хочешь спрашивать, спрашивай, какой частью ласкательства называю я риторику.
Пол. Пожалуй, спрошу, а ты отвечай, какой частью.
Сокр. Но поймешь ли, когда я отвечу: риторика, по моему мнению, есть образ части политической?
Пол. Что ж? Хороша она, по-твоему, или дурна?
Сокр. По-моему, дурна, ибо все злое я называю дурным, если должен отвечать тебе так, как бы ты понимал слова мои.
Горг. Клянусь Зевсом, Сократ, уж я и сам не понимаю, что ты говоришь.
Сокр. Да и естественно, Горгиас, потому что в словах моих нет ничего ясного. Но этот Полос молод и быстр345.
Горг. Оставь-ка его и скажи мне, как риторику называешь ты образом части политической.
Сокр. Пожалуй, попытаюсь высказать, чем именно представляется мне риторика, а если сказанное будет неверно, Полос опровергнет. Ты, вероятно, называешь нечто телом и душой?
Горг. Как не называть?
Сокр. И в обоих почитаешь нечто благосостоянием?
Горг. Почитаю.
Сокр. Что? – и благосостоянием кажущимся, не действительным? Разумею следующее: многим кажется, что у них тело здорово, и никому не легко вразумить их, что они в худом состоянии, кроме врача или какого-нибудь гимнастика.
Горг. Твоя правда.
Сокр. Это бывает, говорю, в отношении к телу и к душе. Что-то заставляет думать, будто и тело, и душа находятся в хорошем состоянии, хотя в них нет ничего хорошего.
345
Πῶλος δὲ ὅδε νέος ἐςὶ καὶ ὀξύς. Свида объясняет: ἀμαθὴς δηλονότι καὶ προπετής, то есть глуп и дерзок. В самом деле, в этих словах Сократа нельзя не заметить весьма тонкой насмешки. Не невероятна также и догадка Шлейермахера, что Сократ здесь приноравливается к самому имени Πῶλος – осленок, мальчишка.