Горг. Так.
Сокр. Постой-ка, не могу ли я раскрыть свою мысль яснее. Так как у нас два предмета, то допускаю и два искусства346 одно, относящееся к душе, называю я политикою; но другого, которое касается тела, не могу тебе означить также одним именем. В нем, как в общем служении телу, я вижу две части: гимнастику и медицину. В искусстве же политическом гимнастике противополагается законодательство, а медицине – правоведение. И эти части, взятые по две, относясь к одному и тому же предмету, находятся во взаимном общении – медицина с гимнастикою, а правоведение с законодательством, хотя они и отличаются одна от другой. Но между тем как эти искусства, числом четыре, всегда служат наилучшим образом – одни телу, другие душе, – ласкательство, заметив то, не посредством знания, говорю, а по догадке, разделилось и само на четыре вида и, подделываясь под каждую из частей, представляется тем, подо что подделалось. О наилучшем оно нисколько не заботится, но всегда уловляет и обманывает безумие удовольствием до того, что кажется делом величайшей важности. Итак, под медицину подделалась кухня и выдает себя за знатока наилучших кушаний для тела; так что, если бы у детей либо у подобных детям несмышленых людей повару и врачу надлежало вступить в состязание, кто из них – врач или повар – имеет лучшее понятие о хороших и худых кушаньях, первому пришлось бы умереть с голоду. Вот что я называю ласкательством и утверждаю, что оно постыдно, Полос, – это уже для тебя говорится, ибо метит на приятное, а не наилучшее, – и такое ласкательство почитаю не искусством, а навыком, так как оно не может дать отчета в свойстве тех вещей, которые предлагает, то есть чтобы в состоянии было наименовать причину каждой. Дело же без причины я не называю делом искусства; и, если ты не соглашаешься в этом, готов доказать. Так, под медицину, как я сказал, подделывается ласкательство кухонное, а под гимнастику точно таким же образом – косметическое, занятие злодейское, обольстительное, неблагородное, низкое, обманывающее видом, прикрасами, легкостью и нарядами – одним словом, делающее то, что люди, заимствуя чужую красоту, не радеют о красоте, доставляемой гимнастикой. Чтобы не говорить много, употреблю выражение геометров – может быть, наконец, поймешь. Как ласкательство косметическое относится к гимнастике, так кухонное – к медицине; или лучше: как ласкательство косметическое относится к гимнастике, так софистическое – к законодательству, и как ласкательство кухонное относится к медицине, так риторское – к правоведению. Таково-то, говорю я, естественное между ними различие. Поколику же дело софистическое и риторское близки одно к другому, то софисты и риторы, занимаясь в то же время теми же предметами, смешиваются и, как сами не знают, что из себя делать, так и другие – чем их почитать347. Да что еще? Если бы душа не господствовала над телом, но последнее управлялось бы само собой, если бы она не созерцала и не различала дела кухонного и медицины, но судьей было бы тело и взвешивало бы их тем, что нравится ему самому; то выражение Анаксагора, любезный Полос – ты ведь опытен в таких вещах, – получило бы обширнейшее значение: все смешалось бы в одно, и предметы медицины, здравия и кухонного дела не были бы различаемы348. Теперь ты слышал, чем я называю риторику: она – то же в душе, что дело кухонное – в теле. Может быть, я поступил нелепо, что тебе не позволил говорить длинных речей, а сам произнес целое рассуждение, но меня надобно извинить, потому что кратких моих слов ты не понимал и не знал, что тебе делать с моими ответами – следовательно, имел нужду в объяснении. Так-то, если и я не в состоянии буду понять твой ответ, ты распространи свою речь, а когда в состоянии – предоставь мне понимать его. Это совершенно справедливо. Теперь делай с моим ответом, что можешь сделать.
Пол. Что это говоришь ты? Риторика кажется тебе ласкательством?
Сокр. Частью ласкательства, сказал я. Так молод, Полос, а не помнишь. Что же будешь делать после, (дожив до старости)?
Пол. Неужели тебе представляется, что в городах хорошие риторы349, как ласкатели, считаются людьми презренными?
Сокр. Это вопрос? Или начало какой-нибудь речи?
Пол. Вопрос.
Сокр. Я думаю, они и не считаются.
Пол. Как не считаются? Разве в городах не велика их сила?
Сокр. Нет, если только иметь силу, по твоему мнению, есть нечто хорошее для сильного.
346
Квинтилиану (Inst. Orat. 11, 15; 24 sq.) не нравится, что некоторые, основываясь на показанной здесь классификации наук, называют риторику не наукою, а некоторым навыком доставлять слушателям удовольствие, и защищает риторику тем, что в других сочинениях Платона говорится о ней иначе. Но Платон дает риторике такое значение, поколику она принимаема была Горгиасом в смысле искусства убеждать без знания; а когда риторика основывается на познании истинного, доброго и справедливого, то есть на началах философских, он не отвергает ее достоинства. Поэтому-то немного далее Платон приводит и причину, по которой риторику относит к числу занятий ласкательствующих: это занятие, говорит он, не может дать отчета, отчего достойно принятия то, к чему оно убеждает слушателя, и потому справедливо называется ἄλογον πρᾶγμα (465 A).
347
Софисты в греческих республиках почитались просто людьми учеными и брались воспитывать юношество. Но, воспитывая молодое поколение, каждый из них судил и рядил о государственных постановлениях согласно со своим взглядом на вещи, каждый толковал либо о недостаточности и тираническом духе общественных законов, либо о своекорыстии и притязательности законодателей. Поэтому в республике более строгой, например, лакедемонской, им даже не позволено было и являться. Из такого направления и духа греческой софистики видно, что Сократ правильно называет ее занятием, подделывающимся под законодательство. Напротив, риторы, хотя также напитаны были началами софистическими, но имели в виду больше выгоды жизни практической и довольны были тем, если могли готовые гражданские законы объяснять и направлять к своей пользе. Очень неудивительно, что черни не было известно это тонкое различие между софистами и риторами, и она легко могла принимать их одних за других.
348
Здесь Сократ приводит причину, почему софистика и риторика смешиваются между собой, тогда как занятия, служащие телу (кухонное и косметическое), ясно отличаются одно от другого. Причину эту весьма хорошо раскрывает Олимпиодор. «Стоит исследовать, – говорит он, – почему софистика и риторика сливаются, а косметика и кухонное дело – нет. Мы говорим, что кухонное дело и косметика суть идолы тела. Поэтому, если бы распознавало их тело, то и они сливались бы, ибо каким образом различать их телу, обладаемому действием подлежащих различению предметов? Нет, так как те занятия суть идолы тела, а различает их душа, то, будучи определяемы душой, они и не сливаются. Напротив, риторика и софистика суть идолы души. Поэтому душа, в отношении к ним имеющая состояние страдательное, следовательно, обладаемая и порабощенная ими, может ли различать их? Оттого-то они и смешиваются». Мнение Анаксагора о смешении стихий до образования мира см. в прим. к Федону p. 72 C. Слова Сократа