Сокр. Еще в начале исследования я хвалил тебя, Полос, и говорил, что, по моему мнению, ты хорошо научен риторике, только пренебрег диалектикою. Это ли у тебя то рассуждение, которым мог бы опровергнуть меня и ребенок, и которым, как ты думаешь, опровергнуто настоящее мое мнение, что причиняющий обиду несчастлив? Совсем нет, добряк, ведь я не соглашаюсь ни на одну сказанную тобой мысль.
Пол. Потому что не хочешь, хотя тебе действительно кажется то же, что мне.
Сокр. Ты надеешься, счастливец, опровергнуть меня риторически, подобно тем, которые считают себя опровергателями в судах. Там одни, по-видимому, опровергают других, когда, для подтверждения своих положений, представляют многих и достоверных свидетелей; между тем как говорящий противное – кого-нибудь одного, либо вовсе не представляет. Но такое опровержение в отношении к истине ничего не значит, потому что многие показные свидетели иногда могут о ком-нибудь свидетельствовать ложно. Вот и настоящие твои слова, пожалуй, подтвердят почти все афиняне и иностранцы. Если хочешь выставить против меня свидетелей и доказать, что я говорю несправедливо, будут тебе свидетельствовать, когда угодно, Никиас, сын Никирата356, и его братья, которых треножники наконец поставлены в храме Диониса; будет, когда угодно, Аристократ, сын Скеллия357, сделавший также прекрасное приношение храму Пифийскому; будет, когда угодно, весь дом Перикла и всякое другое семейство, какое вздумалось бы тебе выбрать здесь. Но я один не соглашаюсь с тобой, потому что ты не доказываешь мне, а устраняешь меня от сущности358 и истины представлением множества лжесвидетелей. Кажется, и мне не определить ничего дельного о предмете нашего рассуждения, если я не представлю в свидетели и не заставлю согласиться со своим положением одного тебя; да и ты не достигнешь этого, пока не примешь свидетельства только моего, а прочих свидетелей не оставишь в покое. Бывает, конечно, и такой образ опровержения, какой разумеешь ты и многие другие; но бывает и иной, какой понимаю я. Сравним же их и рассмотрим, чем они различаются между собой. Ведь предметы нашего спора немаловажны: они – именно то, что знать прекрасно, а не знать постыдно, потому что главное здесь – знать или не знать, кто счастлив и кто нет. В настоящем нашем рассуждении первое место занимает твое положение, что человек несправедливый и наносящий обиды может быть счастлив, если только Архелай, по твоему мнению, точно несправедлив, и однако ж счастлив. Так ли должны мы понимать твою мысль?
Пол. Конечно.
Сокр. Но я говорю, что это невозможно, – и вот предмет нашего спора. Хорошо. Человек именно несправедливый будет ли счастлив, если он подлежит суду и наказанию?
Пол. Всего менее; так-то он был бы самым несчастным.
Сокр. Следовательно, по твоему мнению, счастлив он, когда не подлежит суду и наказанию?
Пол. Да.
Сокр. А по моему-то мнению, Полос, человек несправедливый и наносящий обиды, хоть конечно во всяком случае несчастен, но он гораздо несчастнее, если, нанося обиды, не подвергается суду и не получает наказания, и менее несчастен, если подпадает под суд и терпит наказание от богов и людей.
Пол. Какие странные вещи говоришь ты, Сократ!
Сокр. Так я постараюсь сделать, любезный, чтобы и ты говорил то же самое, ибо почитаю тебя своим другом. Теперь видно, в чем состоит наше разногласие. Смотри же и ты: кажется, я уже прежде сказал, что обижать – гораздо больше зла, чем быть обижаемым.
Пол. Конечно.
Сокр. А ты утверждал, что гораздо больше зла – быть обижаемым.
Пол. Да.
Сокр. И обижающих я называл несчастными, а ты опроверг меня.
Пол. Да, клянусь Зевсом.
Сокр. По крайней мере, так тебе кажется, Полос.
Пол. И, может быть359, кажется справедливо.
Сокр. Сам же ты счастливыми почитаешь обидчиков, если они не наказываются.
Пол. Без сомнения.
Сокр. Напротив, я признаю их несчастнейшими, а наказываемых – менее. Хочешь ли и это опровергнуть?
Пол. Куда! Опровергнуть это, Сократ, еще труднее, чем прежнее.
Сокр. Не труднее, Полос, а просто невозможно, потому что истина никогда не опровергается.
Пол. Что ты говоришь? Если человека, домогающегося тиранской власти, уличают в нанесении несправедливостей и, уличив его, пытают и расчленяют; если выжигают ему глаза и причиняют, как самому, множество других великих и различных оскорблений, так ввиду его и детям; если, наконец, пригвождают его к кресту либо обливают смолою360, то он будет счастливее тирана, который, избежав таких мучений, проводит жизнь в управлении городом и, делая, что хочет, становится предметом зависти и примером счастья для сограждан и, сверх того, для иностранцев? Этого ли, говоришь, невозможно опровергнуть?
356
Знаменитый афинский военачальник. Афиняне предписали ему совершить экспедицию против Сицилии, но он, равно как и Сократ, по свидетельству Алкивиада у Плутарха (p. 199 E), не одобрял этого предприятия. Впрочем, уступая воле правительства, Никиас отправился и, без всякой пользы для отечества, принес ему в жертву свою жизнь, потому что взят был в плен и убит сицилийцами (
357
Об этом Аристократе есть комические стихи (
358
Ἐκβάλλεις μὲ ἐκ τῆς οὐσίας. Словом ἐκβάλλειν Сократ делает аллюзию на прежнюю мысль Полоса, что риторы изгоняют из городов, кого покажется; поэтому и слово οὐσία употребляет здесь двузнаменательно, то есть в значении имущества и в значении вещи самой в себе, как бы говоря так: ты, привыкши ораторскими речами отнимать (ἐκβάλλειν) у других имущество (οὐσίας), теперь хочешь отнять у меня и истину (ἐκβάλλειν ὲκ τῆς οὐσίας).
359
Может быть, ἴσως здесь обнаруживает тон иронический, соответственно латинскому fortasse, потому что Полосу его положение представляется несомненным.
360
Καταπιττωθῇ. Глагол καταπιττοῦσθαι значит намазывать смолою и сжигать – действие, бывшее орудием смертной казни. Vid.